— Лучше документы посеять, чем сапоги например, — откинулся я на стену и вытянул ноги. — Документы — личные, а сапоги — народное имущество.
Юмора не понял ни раненый, ни «беззначный». Первый похлопал глазами, а второй молча глазел в пол. Я подумал, что он или хорошо «не отсвечивает», или качественно сломался, и теперь сломанным ему жить до конца его дней.
Через пятнадцать минут из двери Рудько вышел старшина с папкой, кивнул мужичку:
— Заходи.
Мужичок встал, поправил пилотку, зашёл. Дверь закрылась.
Я сидел и ждал, не пытаясь снова заговорить с раненым.
Через сорок минут мужичок вышел. Лицо — такое же, без выражения. Прошёл мимо меня, по лестнице вниз. На меня не посмотрел.
Старшина снова открыл дверь:
— Сидорин Василий?
— Так точно.
— Заходи.
Я зашёл.
Кабинет был обычный. Стол, шкаф с папками, два стула — один у стола, второй напротив. Окно — одно, занавешенное светлой шторой. На столе — стакан чая в подстаканнике, бумаги, чернильница. Лампа керосиновая, незажжённая — день за окном.
Рудько сидел за столом. Не изменился — худой, серые глаза, гимнастёрка свежая, петлицы синие. Перед ним — папка, открытая. В папке — бумаги.
— Сидорин. Садись.
Я сел на стул напротив. Положил пилотку на колени.
— Хорошо доехал?
— Штатно, товарищ капитан.
Едва заметно усмехнувшись, он поделился:
— А мне ротный твой писал, что-то вроде «не запугивай мне сержанта, ему еще воевать».
— Приятно, — признал я. — А вы собираетесь запугивать?
— Поговорить нужно, — поправил он.
Я молчал, Рудько демонстративно-медленно положил перед собой коричневую папку с тесемками, развязал, открыл, достал лист и положил перед собой:
— Я почитаю, а ты — слушай.
Я кивнул.
— Характеристика. Из детдома «Красный Маяк» города Краснодара. Составлена в марте сорок первого, при выпуске в армию.
Он достал очки — тонкие, в стальной оправе. Надев, начал ровно, без эмоций, читать:
— «Сидорин Василий, тысяча девятьсот двадцать второго года рождения. В детдоме с тридцать первого года, поступил из приюта города Армавира. Учился в школе при детдоме. Успеваемость средняя. По русскому языку и литературе — удовлетворительно. По арифметике — удовлетворительно. По истории — удовлетворительно. По физкультуре — хорошо. По труду — хорошо».
Он замолчал, посмотрел на меня поверх очков. Я молчал.
— «Дисциплина средняя. Два раза за период обучения был наказан за драки с другими воспитанниками — в тридцать восьмом и тридцать девятом. В обоих случаях признан не зачинщиком, но активным участником».
Пауза, взгляд. А мне че? Ну был оригинальный Сидорин хулиганом-троечником, ну так за это на подвал не сажают.
— «В Осоавиахим ходил эпизодически. К политическим вопросам интереса не проявляет. В пионерах был, в комсомол не вступил — воспитательница указывает: „по причине несобранности“»
Ещё пауза.
— «Читает много, но без системы. Воспитательница Анна Григорьевна Семенова отмечает: "Берёт что попало — героев революции, потом приключения, потом стихи. Часто бросает на середине. Любит истории про войну».
Он закрыл папку. Снял очки. Посмотрел на меня.
— В итоге, Сидорин — «характер мягкий, замкнутый, наклонностей лидерских не отмечено, обучаемость удовлетворительная». Подпись — директор детдома. Печать.
Я молчал.
— Что скажешь?
Я пожал плечами:
— Контузия, товарищ капитан. Не помню — ни детдома, ни воспитателей, ни ребят.
— Совсем?
— Совсем, товарищ капитан. До контузии у меня в голове — туман. Помню что-то обрывками: коридор детдома, окно во двор, мокрая стирка на верёвке. Имя воспитательницы не помнил, но вы сейчас прочитали — что-то зашевелилось. Но лица — хоть убей не вспомню, — отвел взгляд, изобразив стыд. — Не говорите ей, пожалуйста. Она же наверно мне как мама была.
Рудько не проникся — нытье про маму любой силовик слышит постоянно. У всех мама есть, но думать об этом лучше до того, как законы нарушил.
— Книги помнишь?
— Частично помню, товарищ Капитан. Островского помню, «Как закалялась сталь». Че-то про Чапаева. Ну и классики немножко — «Капитанская дочка» там, другой Островский. Пьесы который.
Рудько отбил пальцами короткую дробь по столешнице и спросил:
— С какого момента память нормально работает?
— С августа, товарищ капитан. Числа не помню, но в санчасти у Зубковой должна запись остаться, — я немного подумал. — О! Даже лучше есть — я у товарища старшины на следующий день писарем работал, помогал пополнение снаряжать.