— Это мы знаем, — прервал Рудько. — И о контузии, Сидорин, знаем, — он вздохнул. — Только смотри, какая штука интересная, — он наклонился ко мне. — С одной стороны у нас здесь характеристика. Мягкий, замкнутый, без лидерских наклонностей, обучаемость удовлетворительная. Воспитатели в характеристиках всегда стараются приукрасить, чтобы даже дурачок неуправляемый шанс исправиться имел. Получается — ты, Сидорин, раздолбай и двоечник. А с другой стороны — рапорты с фронта. Командир отделения, идеи как у штабного офицера, снайперская меткость, спокойствие в бою, бойцы за тобой идут.
Он держал паузу и сверлил меня взглядом. Я пожал плечами:
— Не могу знать, товарищ капитан.
— Не можешь?
— Никак нет.
— А как объяснишь?
Я скривился:
— Да хер его знает, товарищ капитан. Я че, врач?
— Не выражайся, Сидорин, — одернул он.
— Виноват, товарищ капитан.
— Предположи, — велел он.
— Предполагаю — все старое контузией выбило, осталась армия. Хорошо осталась — места-то много теперь, без детства.
Еще немного постучав пальцами по столу, Рудько заявил:
— Хорошее объяснение.
— Предположение, товарищ капитан, — поправил я. — Не знаю, как на самом деле.
— А кто тебя в окопе учил?
— Меня Гарик выкопал, — опустив глаза, тихо ответил я. — Может и учил он. Друзьями были. Я про это забыл, а он — помнил.
— Фамилия? — взял карандаш особист.
— Арутюнян. Погиб он, товарищ капитан.
Попробуй, поспрашивай.
Он помолчал. Я тоже молчал.
— А идея с трещотками — откуда?
— Цуркан подсказал, товарищ капитан. На совещании. Он молдаванин, у них в Бессарабии на свадьбах такие были, — ответил я полуправдой.
— А имитация атак в нескольких местах?
— Так логично же, — развел я руками. — Даже кот перед врагом надувается, распушается и орет громко. Если бойцов — мало, а надо показать, будто много, другого способа кроме маневров шумных как будто и нету.
— А через нейтралку ползать научился тоже логикой?
— Думаю да, — пожал я плечами. — Не шумишь, все делаешь медленно и аккуратно, получается тихо.
Снова пауза. Рудько барабанил пальцами.
— Сидорин. Слушай меня внимательно. Я тебе верю на четверть. На остальные три — я тебе не верю.
Да и хер с тобой — нету в уставе строчки «при трех четвертях недоверия пускать в расход».
— Почему, товарищ капитан?
— Потому что контузия не объясняет. Контузия может убрать память. Контузия не может прибавить умений. Если у тебя в голове было — значит, было. Просто скрытно. А скрытные люди — прямая зона моей ответственности.
— Ну значит было, — пожал я плечами.
Помолчали.
— Откуда у тебя было?
— Не могу знать, товарищ капитан.
— Подумай.
— Думаю. Не могу.
— А если поднапрячься?
— А если поднапрячься, товарищ капитан, — то я могу вам про себя такое выдумать, что вам ещё рассказывать. Но это будет выдумка. Я не помню. Что мог рассказать — рассказал.
— В Чапаевскую ты попал по призыву в мае сорок первого. До этого — детдом, потом два месяца на курсах допризывников. Курсы — стандартные. Чтобы там стать таким, какой ты есть, их мало.
— Может быть, товарищ капитан.
— А ты — есть.
— Так точно.
Молчание. Надоело.
— Товарищ капитан, в чем проблема-то? Я че, врагов мало убил? Пользы мало принес? У меня отделение образцовое, сам не плошаю, заслуженно расту в званиях и ответственности. Я, простите за нескромность, отличный боец. Ну и че, что не учил этому никто? Война и не такому учит. Вам же ротный писал, рассказал, че я сделал. Дохера полезного сделал, и еще сделаю! Надо вам «палку» — пихайте меня в подвал и вызывайте конвой, а мне больше сказать нечего.
Рудько сверлил глазами. Не сразу ответил.
— «Палки» из тебя не выйдет, Сидорин.
— А зачем вот это все тогда? Я бы щас кашу ел да отделение гонял, повышал боевую эффективность!
— А ты думаешь мне с тобой возиться нравится? — поднял бровь Рудько. — Работа такая, Сидорин, странности замечать и писать о них наверх. Мне не важно, кто хорошо воюет, а кто плохо — я отрабатываю странности. Понимаешь?
Вздохнув, я честно ответил:
— Понимаю.
Ничего личного.
— Но все равно неприятно, — добавил я.
— Неприятно, — согласился Рудько. — Я бы тоже сейчас лучше чай пил и настоящими делами занимался. Теми, где все странности объяснимы. Но мне поручено — я работаю.
— Так точно, товарищ капитан.
— Сидорин.
— Я.
— По службе к тебе вопросов нет. Командир отделения. Бойцы за тобой идут. Кравченко тебя ценит. Бережной любит. Мальцев — тоже, я слышал. Это всё работает.