— Работает.
— Но запомни, — он наклонился через стол. — Я с тебя глаз не спущу. Не потому что я считаю тебя врагом. А потому, что не понимаю, кто ты. Когда я понимаю — я закрываю папку. Когда не понимаю — я слежу.
— Так точно.
— Если будут вопросы — вызову.
— Так точно.
Он закрыл папку. Положил поверх неё ручку. Откинулся на спинку.
— Иди, Сидорин.
— Слушаюсь.
— И поздравляю с сержантом.
— Спасибо, товарищ капитан.
Я встал, надел пилотку, козырнул, развернулся. Пошёл к двери.
— Сидорин.
— Я.
Я обернулся. Он сидел за столом, смотрел на меня. Глаза — серые, спокойные, не злые. Не добрые тоже. Просто — спокойные.
— Удачи на фронте.
— Спасибо, товарищ капитан.
Я вышел.
В коридоре было светлее, чем внутри. Я постоял минуту, выдохнул, улыбнулся раненому и пошел по лестнице вниз. На улице Калюжный сидел на повозке, разговаривал с возницей. Увидел меня — встал.
— Васько?
— Нормально.
— Точно?
— Точно.
— Поехали?
— Поехали.
Я сел на повозку. Возница тронул. Лошадь медленно потянула нас за ворота, по той же дороге, что и приехали.
Калюжный сидел напротив, смотрел на меня.
— Васько.
— М?
— Нема проблем?
— Нема.
— Ото ж.
Я улыбнулся. Калюжный понял — всё, тема закрыта. До роты ехали молча. Возница спереди тихо и неразборчиво напевал какую-то тягучую песню.
К обеду я был в нашей землянке. Сашка с Колькой возились со снаряжением, чистили. Хасанов точил — на этот раз свой штык-нож. Владимир курил снаружи на бруствере. Бережной где-то ходил — его не было.
— Командир! — вскочил Сашка. — Вернулся?
— Вернулся.
— А чо там?
— Поговорили. Всё нормально.
— А мы переживали.
— Чо переживали?
— Так особист же.
— Особист тоже человек, Сашка. У него работа такая.
Сашка кивнул, но неуверенно. Колька рядом смотрел внимательно. Я сел на нары, стянул сапоги, повесил шинель.
— Командир, — влез Колька.
— М?
— А что он спрашивал?
— Да обычное, — пожал я плечами. — Где служил, что делал, как воюется.
— А.
Колька отстал, а я сидел на нарах и думал. Рудько меня не закрыл, но не закрыл и папку. Сказал прямо: «глаз не спущу». Да и хер с ним — стандартная пугалка, он ее всем напоследок говорит. В какой-то степени даже полезно для поддержания дисциплины. Не в моем случае — я-то всегда хорош. Главное — командиры подтверждают. Кравченко, Бережной, Мальцев, Кулик. Это щит. И очень крепкий щит. Тем, кто следит за самим Рудько, тоже «палки» нужны, и если он меня провернет через аппарат, его потом самого с большой долей вероятности провернут, за вредительство и подрыв боевой эффективности Чапаевской дивизии.
Калюжный зашёл в землянку, увидел сидящего на нарах меня. Подошёл, сел рядом. Молча достал кисет. Скрутил самокрутку.
— Дохаешь уже, ефрейтор, — заметил я. — Бросал бы.
— Так точно, товарищ младший сержант, — усмехнулся Петро.
Он закурили. Сидели молча. Снаружи Владимир громко орал на кого-то, и Сашка с Колькой пошли посмотреть. Жизнь шла.
— Васько.
— М?
— Маруся.
— Какая Маруся? — не понял я.
— Я тебе не говорил, — ответил он. — Жинка моя. Деток у нас двое, мальчик с девочкой. Семь и пять им.
Я молчал. Это был первая раз, когда он упомянул семью.
— А не говорил почему?
— А потому что они на Кубани, в станице. И я не знаю, где они сейчас.
— Не знаешь?
— Не знаю. С августа писем нет. От них — нет. Я писал, в августе и в сентябре. Не отвечают. Не знаю, дошли мои письма или нет. Не знаю, эвакуировали их или они там сидят. Не знаю — живы ли.
Я молчал. Не знал, что сказать.
— Васько.
— М?
— Я тебе про это одному говорю. Никто в отделении не знает. Я не хочу, чтоб бойцы видели. Им не надо.
— Понимаю.
— А тебе — сказал, потому что ты сегодня к особисту ходил. Я тебя ждал и думал. Если бы тебя там задержали — я бы тут один остался. С этим вот, — он показал рукой на голову. — В голове. И не с кем поговорить.
— Я понимаю, Петь.
— Угу.
Мы курили. Калюжный смотрел в стенку.
— Авось ещё дойдёт письмо, — сказал я.
— Авось.
Помолчали.
— Петь.
— М?
— Спасибо, что сказал.
— Та лана.
Он затушил окурок, спрятал бумажку в карман — на следующий раз. Встал.
— Пойду, посмотрю как у Хасанова дела.
— Иди.
Он вышел.
Я сидел на нарах и слушал, как Владимир на улице орет уже на пацанов — «шпионы, мать вашу». Сашка отбрехивался. Жизнь шла. Не у Петро — его жизнь стоит на паузе.