Глава 15
К концу второй недели октября нас снова отвели в тыл. Не далеко — в ту же балку, что и раньше, после Дальника. Балка к этому времени стала почти родная. Те же кострища, те же тропки, те же бабки в Татарке, которые копались в огородах. Не урожай собирали — убирались, чтобы по весне можно было сразу браться за дело.
Народ устал. Это видно было по всему — по тому, как мужики садились вечером, не разговаривая; по тому, как Сашка стал реже подкалывать Кольку; по тому, как Хасанов перестал даже точить ножи — сидел и смотрел в огонь. Усталость не острая, не сонная — многослойная, как будто ложилась поверх предыдущих. Который месяц войны без отдыха. Трое суток дали нынче — не отдых, а так, помыться-подшиться да выспаться.
И — написать письма. Все писали, а мне — некому и незачем. Политрук это заметил, подошел, сел рядом на бревнышко:
— Сидорин, вы совсем не пишете писем.
— Так некому, товарищ политрук, — ответил я и чтобы не прозвучало совсем уж грустно добавил. — Все мои — здесь. Зачем писать? Лучше подойду да скажу.
Мальцев улыбнулся — широко, демонстративно. Настолько фальшиво, что мне даже стыдно за свое признание стало.
— Боевое братство — высшая ценность в армии, — заявил он. — Но война, Сидорин, однажды кончится. Нельзя человеку одной войной жить.
Вот бы элиты советские следовали этому принципу. Не нынешние — будущие. Может и не проиграли бы тогда «мир».
— А в детском доме-то тобой гордятся, — продолжил он. — Вон — война только началась, а ты уже сержант. Отделением командуешь. У самого комбата на хорошем счету. Ты для них — герой. Письма ждут поди, чтобы всем вместе собраться и почитать. В пример тебя воспитанникам поставить.
Подумав, я решил, что политрук сильно преувеличивает — от людей с такой характеристикой обычно никто ничего не ждет. Но что-то внутри все равно на его слова отзывается. Картинка красивая в голове возникает — собирает Анна Григорьевна детей, надевает старенькие очки и читает мое письмо вслух. Заканчивает, обводит ребят удовлетворенным взглядом и говорит что-то вроде: «Вот видите, ребята, даже двоечник и хулиган Сидорин смог в себе человека воспитать».
— Педагогически полезно, — подытожил я свои размышления.
Основные Мальцев, конечно, в моей голове прочитать не мог, но суть понял:
— В правильном направлении мыслишь, Сидорин! Командир — это только главный в отделении, это еще и образец для подрастающего поколения. Есть бумага у тебя?
— Есть, товарищ политрук.
— Запасливый, — одобрил Мальцев и поднялся с бревнышка. — Сейчас, может, и не чувствуешь ничего, но когда ответ получишь, сам поймешь, насколько он ценен.
Политрук ушел. Я немного посмотрел ему вслед, потом сходил в землянку, нашел там трофейную румынскую тетрадку (в чистом виде от нашей почти не отличается — в клеточку), вырвал пару листов и вернулся на солнышко, впитывать остатки тепла. Усевшись на бревно, я положил лист поверх планшета и взял карандаш. Как там у классиков? «Днем мы врагов ловим, а вечером расстреливаем за баней». Нет, такой юмор не поймут, придется сочинить достойное «письмо от героя».
Я писал минут двадцать, и получилось как-то мало. Не от того, что о чем-то забыл рассказать, а потому что рассказывать было нечего. Я писал медленно, обдумывая каждое слово. Я не знал Анну Григорьевну, и писал не ей. Я пытался написать то, что должен писать ушедший на войну выпускник детдома.
«Здравствуйте, Анна Григорьевна. Пишет Вам Ваш бывший воспитанник Сидорин Василий. Я нынче на фронте, под Одессой. Служу хорошо, командиры мной довольны. За хорошую службу получил сначала ефрейтора, а теперь и младшего сержанта. Командую отделением. Под моим началом — семь человек. Все очень хорошие люди и верные товарищи».
Подумав, я добавил немножко «педагогики»:
«Двое — совсем молодые. Колька и Сашка, им…» — нет, настоящий возраст пацанов писать нельзя, может придраться военная цензура, потому что фактически это незаконно. — «…Едва по восемнадцать. Странно — я не намного старше, но кажется иначе. Стараюсь учить их сохранять холодную голову — это и на войне, и в мирном труде самое важное».
Так, а дальше че? Про вылазки и прочее? Тоже цензура зарубить может.
«Питание у нас нормальное. Тёплая одежда выдана. Не болею. Контузия в августе была, но прошла — голова в порядке, только память до контузии плохо помню. Простите, что не написал раньше — время выдалось непростым. Анна Григорьевна, я хотел Вам спасибо сказать. За то, что Вы были у меня все эти годы. Я был плохим воспитанником — дрался, учился спустя рукава. Но знаю — Вы всегда ко мне хорошо относились, и теперь, когда вложенные Вами знания и воспитание во мне раскрылись, я вижу, насколько Вы были терпеливы и как много души вложили в меня и ребят».