— Все равно много, — хохотнул Калюжный.
Не хочет о Марусе и детях думать, отвлекается.
— А че это «много»? — удивился усатый. — У меня дома — хозяйство. Лошадь. Свиней пять штук, корова. Гуси, куры. Я в своем доме — хозяин, и хозяин крепкий. Каждую курицу по перьям знаю. Вот и пишу — обо всех и обо всем.
Калюжный медленно повернулся ко мне. Лицо у него было серьёзное, только глаза смеялись.
— Васько.
— М?
— Володя пока румын бьёт — о свиньях думает. Целый лист о том, как он по ним соскучился.
Поржали.
— Чо ты гонишь? — возмутился Владимир, не отрываясь от листа. — Я по своим скучаю, а свиньи — так, между делом.
— Между делом — целый абзац?
Усатый проигнорировал. Калюжный наклонился к листу Владимира ещё чуть-чуть. Прочитал. Поднял голову, посмотрел на меня и процитировал:
— «Серёжка-то поди уж лошадь ковать научился? Передавай ему, чтоб лошадиную правую заднюю не забывал, у неё стрелка слабая. И гусак если хромает — возьмите его на ужин, не жалейте, петуха в стаде сменим в следующем году».
Сашка с нар фыркнул. Колька оторвался от своего письма и тоже улыбнулся.
— Так и есть, — спокойно сказал Владимир. — Все надо знать. А то приду на побывку — найду, что неправильно. И спрошу с того, кто не доглядел.
— На какую побывку?
— А какая будет. Мне про неё ещё не говорили.
— Никому не говорили, — кивнул Петро.
— Вот именно. Поэтому пишите, мужики, пишите. Авось услышат.
Калюжный покачал головой, но улыбнулся — открыто, весело. Так, как не улыбался на моей памяти никогда.
Согнав ногой Сашку — «Мог бы и сказать, че пинаться-то?» — я растянулся на нарах, положив руки под голову. На душе было сумрачно. Вторая жизнь, а мне как некому писать было, так и осталось. Что у меня вообще было? На гражданке? Квартира от государства, дружки и подруги. Никому из них я бы не то что спины не доверил, я бы с ними на трезвую голову даже просто разговаривать-то мог с трудом. Ушел в армию, никто и не спохватился. Вру — разок звонила одна, денег просила. Перевел, и тут же сим-карту сменил. Изменений не заметил — как молчала труба, так и продолжила.
Закрыв глаза, я тихо, чтобы мужики не услышали, вздохнул.
Нет у меня Маруси. И детей нет. И хозяйства. Забавно — не шибко-то я особисту и соврал, когда сказал, что «будто в окопе и родился». Только не об этой жизни говорено было, а о той. Ничего у меня до армии не было. А в ней…
Серёга. Из Севастополя, призвался к нам в группу контрактником в двадцать втором, перевёлся из ВДВ — не сошлись характером с командиром. Воевал с нами недолго, погиб в марте двадцать второго в Мариуполе. Хоронить даже нечего было. Но в память запал. И мне, и пацанам, с которыми я до самого конца работал.
Пацаны…
Лёха. Кефир. Вега. Карась. Муха. Странно — одного Леху по имени звали, а остальные и я между собой позывными обходились. Будто стерлись имена. Будто стерлась жизнь до. Не у всех — у меня и таких же, как я. У других — просто встала на паузу. Как у Калюжного.
Повернувшись на бок, к стене, я слушал шуршание карандаша — Сашка дорвался до карандаша и сопел от стараний на всю землянку. Беглец, блин. Странно это — на фронт из дома сбегать. Очень геройски и очень-очень горько.
Владимир начал бубнить себе под нос, перепроверяя написанное. Жизнь шла. Бойцы писали домой. Каждый — своим. А я…
А я уснул, и в эту ночь мне почему-то приснилась корова. Большая, черно-белая. Она бродила по лужку и щипала сочную зелень. Я знал — это корова Владимира, и от этого знания мне почему-то было тепло и приятно.
Глава 16
Серов нашёл меня прямо в нашей землянке. Я не ждал — думал все, не будет пока больше вылазок, потому что скоро отступление. Всем оно уже очевидно — бойцы ходят насупленные, бурчат, уничтожают запасы махорки и подолгу смотрят на запад. Грустно и мне. Глупо — с самого начала знал, что уйти придется, но все равно зачем-то надеялся.
Не нужно знать будущее, чтобы увидеть знаки: старшина аккуратно упаковывает матчасть, связисты мельтешат туда-сюда, Кравченко как будто даже бросил спать — ходит с вот такенными мешками под глазами, раздраженный и огрызающийся на всех. Взводные кучкуются своим узким кругом, о чем-то шепчутся, а политрук на днях рассказывал нам про войну с Наполеоном вместо привычных сводок и рассказов о неизбежной победе пролетариата во всем мире.
Армия — на каждом шагу секретность, но при этом все всё знают.
— Сидорин, — позвал Серов.
Я спрыгнул с нар:
— Я.
— За мной, — велел он.
Далеко отводить не стал: