— Не выражайтесь, товарищ сержант, — одернул особист.
— Виноват.
— Еще раз — лицо ОУНовца?
— Молодой, лет двадцати пяти, — ответил я. — Бритый чисто, — усмехнулся. — Будто к похоронам собственным готовился.
— По фото опознать сможешь? — не отвлекался Рудько.
— Могу попробовать, — пожал я плечами.
Рудько достал из ящика толстую папку. Открыл, полистал.
— Вот. Посмотри.
Он развернул папку ко мне. Внутри — групповой снимок, свежий, потому что все — в форме ОУН.
— Узнаёшь кого?
Я смотрел внимательно.
— Этот очень похож, — ткнул я пальцем.
— Точно?
— Не точно. Но похож. Тот же тип лица. Те же волосы. Их я хорошо запомнил — аккуратно так, навесом над бывшем лицом лежали.
— Я тоже ненавижу предателей, — вздохнул Рудько. — Но давай не будем отвлекаться — я тоже устал.
— А я думал особисты не устают, — подколол его я.
— Все мы люди, Сидорин, — покачал пальцем Рудько с тенью улыбки на лице. — Еще кого-нибудь узнаешь?
— Никак нет. Но если увижу — убью, а потом вам доложу. Который тут Гордиенко?
Рудько не стал скрывать и показал на стоящего в середине упыря:
— Вот он. С усищами.
Усищи контрастировали с тонким, вытянутым лицом и тонкими очками. Похож на учителя. Сука.
— Запомнил, — кивнул я.
На шестом часу допроса заболела голова и начало подташнивать.
— Сейчас закончим, — проявил человечность Рудько. — Последнее. Про деда давай. Полное имя Ефимыча?
— Не могу знать, товарищ капитан. Бабка в крайнем к лесу доме так назвала, так и осталось.
— Почему не уточнил?
— Потому что вокруг лес, неизвестность, а от деда веяло этим самым лесом, — ответил я. — Похер мне его имя было, товарищ капитан. Деревня отмечена на карте, полагаю, список жителей достать несложно.
— Разберемся, — пообещал Рудько и замолчал, глядя на меня.
Часы на стене раздражающе тикали, хотелось спать и увидеть своих.
— Сидорин.
— Я.
— Хорошо сходили.
Ого, что-то новое.
— Так точно, товарищ капитан. Хорошо пошумели.
— Я доложу наверх. С положительной характеристикой.
Удивительно.
— Спасибо, товарищ капитан.
— Не благодари. Это — не личное. Это — факт.
— Понимаю.
— Ну а лично я, — он откинулся на спинку стула. — Продолжу за тобой приглядывать. Странности множатся. Таких бойцов, как ты — немного. Лояльность твоя вопросов не вызывает — многократно подтверждена. Но странности положено отрабатывать.
— Так точно, товарищ капитан, — уныло кивнул я.
— Чаю хочешь?
Я моргнул. Рудько сидел и смотрел на меня. Лицо у него было не злое и не доброе — усталое. Серое в свете лампы.
— Хочу, товарищ капитан.
Он налил из чайника, что стоял у него на полке. Стакан подвинул ко мне.
— Тёплый ещё. Пей.
Я выпил. Чай был чуть теплый, но крепкий. Стало легче.
— Спасибо.
— Свободен.
На улице была почти полная темнота. Подвода ждала у крыльца. Я сел. Возница тронул лошадь. Поехали. Ночная Одесса пахла печными трубами, хлебом и морем. В голове была пустота. Допрос выжал меня до нитки. Я понимал, почему Рудько так дотошен — ему надо собрать материал на бумагу, отчитаться, доказать что работа сделана. И мой опыт — ценность для него. Но и проверить это все многократно нужно. Каждый ответ — в протоколе. Если в будущем что-то покажется не так — он сверит с записями и спросит снова. Но это будет потом, а сейчас, слава Богу, можно просто лечь на солому и ни о чем не думать.
Наша рота стояла в паре часов езды от города. Позиции — новые. Около часовых горели керосинки, возле пары землянок дотлевали угли бывших костров.
Я слез с подводы, поблагодарил возницу. Тот кивнул, уехал.
— Контуженный, сука! — заставил меня подпрыгнуть громкий окрик из темноты.
В следующую секунду меня крепко обняли, выдавив воздух из легких.
— Вы чо, товарищ старшина? — удивленно спросил я Бережного.
— Знал! — он меня отпустил, отшагнул и с широкой улыбкой ткнул кулаком в плечо. — Знал, что живой — ты ж хитрожопый!
— Очень рад вернуться, товарищ старшина, — улыбнулся я в ответ.
Хороший мужик Бережной.
Он кивнул и проинструктировал:
— Кравченко уже спит, Кулик — вон там, — указал. — А твои — там, — указал чуть правее.
— Спасибо, товарищ старшина, — поблагодарил я.
— Утром к ротному без меня не ходи — послушать хочу, — добавил он.
— Есть, товарищ старшина, — козырнул я.
— Свободен, — он демонстративно отвернулся и ушел в темноту.
Шагая до Кулика — надо доложить о возвращении — я слышал позади, как Бережной ругает часового за неподобающий внешний вид. Я улыбался — дома.