Я наклонился.
— Сань!
— Ща, командир, — он начал вставать.
— Сашка! — бросился к нему Колька.
Я поднырнул под правую руку так, чтобы не потревожить осколок. Колька — под левую:
— Сань, ты чо?
— Да че вы, — вяло попытался освободиться пацан.
Хоть бы на корабле нашелся врач.
— Молчи, вперед! — заткнул их я, и мы пошли.
— Сашко, ты не спи главное! — догнал нас Калюжный.
— Херня, зацепило немного! — с одышкой подбодрил Владимир.
Засвистело. Падать с Сашкой не хотелось, и я, морщась, остановил нашу троицу за какой-то будкой. Мина легла далеко слева, мы побежали дальше. Вбежали в свет прожектора, понеслись к кораблю — с той стороны трапа нам махали Кравченко и Жигалин.
Сашка был плох — прикрыл глаза, изо рта начала капать кровь.
— Корабль, Сань! — окликнул я.
Пацан медленно поднял взгляд на меня. Улыбнулся:
— Не дойду, командир.
Сердце сжалось, в голове появилась странная, звенящая пустота. Сашка повернулся к плачущему Кольке:
— Коль, ты стань.
— Стану! — закусил губу тот. — Стану, Сашка! И ты — станешь! Не умирай, слышишь⁈
Сашка закрыл глаза, глубоко, судорожно, со всхлипом, вдохнул. Через секунду — выдохнул и больше не дышал.
Мы взлетели по трапу:
— Врача! — прокричал я и быстро положил Сашку на палубу.
Нажимая руками на грудь, я смотрел на его лицо и больше всего на свете надеялся, что еще не поздно. В какой-то момент появился врач. Не мешая мне, постоял рядом и положил руку на плечо:
— Всё.
Тральщик «Симферополь» отошёл от пирса и ушел в море. Я стоял у борта. Калюжный рядом. Колька с другой стороны. Гонтаренко, Хасанов, Владимир, Петренко — все сразу за нами. Берег уходил. Прожектор на пирсе погас, и стало видно только тёмную линию порта. Дальше — силуэты домов.
Где-то там, на пирсе, лежал труп Гордиенко. Надо будет сказать командирам. А в трюме, под куском брезента, лежал Сашка. Совсем чуть-чуть до совершеннолетия оставалось, но какая разница? Мина на возраст не смотрит. Я смотрел на берег. Калюжный молча стоял рядом.
— Не уберегли, — вздохнул он. — А как убережешь?
— Никак, — вздохнул я. — Не повезло. Плохо без Сашки будет.
— Плохо, — согласился Петро.
Мужики курили, Колька — плакал, и я не знал, что ему сказать. То есть — потом-то скажу, чтобы слово Сашке данное держал и в лейтенанты рос, но сейчас лучше просто смотреть в темноту и молчать.
Тральщик шёл в темноту, в открытое море.
Берег уменьшался.
Через десять минут его уже не было видно.
Только море.
Только море и я с шестерыми бойцами на палубе.
А Сашки — не было.
Глава 22
Каюта. Точнее — не каюта, а угол трюма, отгороженный для младших командиров. Полумрак. Качка — несильная, ровная. Тральщик идёт. Я сел. Голова со сна тяжёлая. За бортом — шум воды, ровный, монотонный. Где-то рядом храпели бойцы. Калюжный спал в соседнем гамаке, на спине, рот приоткрыт. Колька — чуть дальше, свернувшись. Сашки не было.
Я посмотрел на часы, поймав лучик света из щели в потолке. Половина пятого утра. Семнадцатое октября. Мы в море уже восемь часов.
Я встал. Тихо, чтобы не разбудить. Пошёл на палубу, по пути думая о том, что даже не заметил, как погиб Кулик — еще тогда, когда ОУНовцы дали первые очереди по людям на трапе. Жаль.
На палубе было холодно и темно. Рассвет ещё не наступил — небо на востоке только начинало сереть. Море — чёрное, в гребнях. Ветер с носа.
Калюжный стоял у борта, курил, прикрывая огонёк от ветра.
— Не спится? — спросил я.
— Не спится.
Я встал рядом. Он протянул кисет — я скрутил, прикурил от его огонька.
За Сашку — знаю, курил тайком от злого сержанта. Хитрожопый. Жалко.
Мы стояли молча. Смотрели на воду.
— Я ж по нему скучал, Васько, — кивнул за борт Петро. — Глупо, да? Друг погиб, а я стою и думаю — хорошо, что снова на палубе.
— Не глупо. Сашка бы понял. Он сам на корабль хотел.
— Хотел, — Калюжный затянулся. — Я ему обещал, как в Севастополь придём, на «Червону Украiну» сводить. Крейсер мой. Показать, где служил. Якорь на руке набить, как у меня. Не успел.
— Колька сводишь.
— А Колька якорь не хочет, — улыбнулся Петро и вздохнул. — Если стоит ещё «Червона». Её, говорят, в ноябре авиацией побило крепко. Может, и нет уже её. Война.
Мы помолчали. Светало. Восток розовел над водой, море из чёрного делалось серо-стальным, потом — с прожилками света. В небе появились чайки.
— Васько.
— М.
— Ты не казнись по Сашке. Мина не выбирает.
— Знаю, Петь.
— Знаешь, а казнишься.