— Товарищ старшина, — козырнул я. — Рядовой Сидорин по вашему приказанию явился. Из санчасти.
Он поднял голову. Посмотрел на меня внимательно — серые глаза, маленькие морщины у глаз. Махнул рукой. Я подошел, отдал записку.
— Что ж ты так, Сидорин, — укоризненно покачал головой. — Только прибыл, и уже контузия?
— Виноват, товарищ старшина, — машинально вытянулся я.
— На позиции тебе нельзя, — решил он и показал на записке. — Вишь, «на службу»?
Я не понял, но козырнул:
— Так точно, товарищ старшина.
— При мне будешь, — он убрал записку. — Жопа цела?
Я напрягся:
— Не понимаю, товарищ старшина.
— Сидеть можешь? — объяснил он.
— Так точно.
— Это хорошо, — серьезно кивнул он. — Это, Сидорин, очень для службы важная штука.
Я хохотнул, лицо старшины осталось бесстрастным.
— Память вернулась? — спросил он.
— Никак нет, товарищ старшина, — признался я.
— Если прикидываешься — лучше сразу прекращай, — посуровел он. — Тебя из-за этого не комиссуют, а мы с тобой намаемся. А то и вовсе ребята из-за тебя погибнут. Понимаешь?
— Так точно, товарищ старшина, — ответил я, спокойно выдерживая его взгляд. — Не прикидываюсь — как отшибло. Я — не трус, и хочу воевать.
— Угораздило же, — крякнул старшина, усевшись на ящике поудобнее. — Что именно отшибло?
— Имена. Людей, — подумав, я добавил. — Себя. Остальное — помню, грамоту там, трехлинейку. А главное — как в армии служить помню, товарищ старшина.
На лице старшины мелькнуло что-то вроде умиления, но я не уверен, что мне не показалось. Кивнув, он решил познакомиться:
— Давай знакомиться заново. Бережной Михаил Степанович.
Он посмотрел на меня, я кивнул — запомнил.
— Ротный — Кравченко. Иван Тимофеевич. Старший лейтенант.
Я запомнил.
— Политрук у нас Мальцев Семен Яковлевич.
— Спасибо, товарищ старшина. Запомнил.
— Взводный твой — Кулик Тимофей Иванович. Постой пока, — махнул он рукой, вернувшись к сапогу. — Сейчас дочищу, и пойдем с тобой пополнение принимать. Флотские, — качнул головой — непорядок. — Четверых к нам распределили, в третий взвод. Придется их одеть, пайки выписать и заполнить документацию. То есть — жопу помучать. Погоди, а ты писать-то не разучился?
— Никак нет, товарищ старшина.
— Добро.
Палатка стояла за обратным скатом холма, метрах в трёхстах от окопов. В ней — длинный стол из досок, на столе бумаги, ведомости, пара свечей в металлических плошках для вечера, и куча бесформенного барахла: сложенные стопочкой чёрные бушлаты, выгоревшие гимнастёрки, свёртки портянок, ботинки парами и стянутыми верёвочкой парами сапог.
Бережной усадил меня за стол с чернильной перьевой ручкой — не писал такой, придется максимально аккуратно — и сунул под нос ведомость:
— Записывай. Я диктую — ты пишешь. Понял?
— Так точно.
— И не вздумай в графе «получил» галочки ставить. Подпись или крестик от того, кто получил. И смотри, чтобы аккуратно было.
— Так точно, товарищ старшина.
Он вышел из палатки, и я воспользовался его минутным отсутствием чтобы проверить ручку на клочке бумаги. Нормально, думал сложнее будет. Еще заглянул в ведомость — август, сорок первый год. Уже как-то и все равно.
Старшина вернулся с четырьмя людьми. Трое — молодые, лет по двадцать, в чёрных бушлатах поверх тельняшек, лица обветренные, но не серьёзные — такие, как у пацанов, которые ещё не понимают, что война — это не съезд училища с парадом. Они посмеивались и переговаривались. Флотские.
Четвёртый, невысокий, плотный, чуть пошире в плечах, вошёл последним. Тельняшка туго натянута, китель застёгнут вплотную. Лицо круглое, обветренное, скулы широкие, на правой щеке бледный след от зажившего ожога. Нос с лёгкой горбинкой, похоже, был когда-то перебит и сросся не идеально. Глаза светло-серые, с прищуром — привычным для людей, которые много смотрят вдаль. На обоих запястьях — татуировки: на правом якорь, на левом что-то цветное, на расстоянии не разобрать.
Бережной выстроил их в ряд и начал знакомство.
Бережной выстроил их в ряд.
— Так. Я — старшина роты, Бережной, Михал Степаныч. Это — писарь временный, рядовой Сидорин. Под мою команду переведены: Калюжный Пётр Иваныч, мичман. Кто? — старина посмотрел на флотских.
— Я! — вытянулся четвертый.
— Гонтаренко.
— Я! — вытянулся русый.
— Усенко.
— Я! — блондин.
— А ты — Дзюба, — сам определил старшина.
Дзюба вытянулся и козырнул.
— Добро пожаловать в пехоту, краснофлотцы, — даже не попытался изобразить радушие Бережной. — Зачисляетесь в третий взвод. Вопросы?