Усенко поднял руку:
— Товарищ старшина, а кораблей — нет? Я слышал…
— Можем выдать тебе топор, срубишь плот, — перебил Бережной. — Обмундирование, — перешел к делу и выдал новобранцам мешки. — Свое сюда, — вытянув руки заранее, направился к матчасти и скомандовал мне. — Записывай. Калюжный — гимнастерка — одна шт. Штаны — одна шт. Ремень — одна шт…
Процедура была долгой, но я был рад тому, что сделал всего четыре кляксы, и очень не рад тому, что Дзюба при росписи умудрился порвать лист, и мне пришлось его переписывать. Ниче — жопа крепкая.
Записав последнюю строчку, я потянулся с чувством хорошо сделанной работы.
— Вам — разойтись, — отпустил Бережной молодых. — А ты, мичман, останься.
— Есть, товарищ старшина, — остался Калюжный.
— В третьем взводе у нас разное. Молодёжь есть, есть мужики. Командиром отделения ставить тебя пока не буду — пока со взводом сработаемся. Но если что — за плечо тебе посмотрю. Понял?
— Так точно, товарищ старшина, — с легким южнорусским акцентом ответил мичман.
— Кулика найдешь, он в первом отделении — покажет, как и чего. Иди.
Козырнув, Калюжный ушел. Бережной постоял, посмотрел на свёртки и сложенные стопкой бушлаты. Потом на меня.
— Ну что, много попортил?
— Четыре маленькие кляксы, товарищ старшина, — ответил я.
— У Тимирязева по десятку на лист было, — похвалил он меня. — За то и выгнал.
— Пулемет плохо замаскирован, товарищ старшина, — не удержался я.
Бережной пару раз моргнул и не спросил:
— Какой пулемет?
— К дороге ближний, — указал я. — Стоит на пригорочке, маскировка сверху — кустами. Сбоку — не очень. С моря тучи идут — если лить начнет, бруствер размоет.
— Ты своими делами занимайся, контуженный, — нахмурился Бережной. — К Кулику шуруй, проводить совместные учения с флотом.
И довольный тем, какой он юморист, старшина покинул палатку. Я закрыл ведомость, убрал ручку, погасил керосинку и пошел следом.
Калюжный сидел на чурбаке возле полевой кухни и чистил карабин системы Токарева. Штык лежал отдельно, рядом с точилом. На земле — расстеленная тряпица, на тряпице разложены шомпол, протирка, маслёнка, ветошь. Всё аккуратно, по местам, по порядку. Он работал спокойно, не торопясь. Голова чуть наклонена набок. Под нос мурлыкал что-то — тихо, без слов, мелодия незнакомая, протяжная. Увидев меня, помахал рукой:
— Давай сюды, писарь, все наши зараз придут.
Я подошел. От кухни пахло хлебом и кашей. Калюжный вытер руку и протянул мне:
— Петро.
— Василий, — пожал я. — Откуда сам?
— С-под Темрюка, со станицы, — ответил он. — Ты?
— Тож со станицы, но с-под Краснодара, — улыбнулся я.
— Тю-ю-ю, — с улыбкой протянул он. — Земляк майже.
— А че нам, советским, — улыбнулся я и спросил. — Флот всё?
— Флот — он тут, — положил руку на грудь Петро.
Посмеялись, хотя смеяться было нечему.
— Где взял красоту? — кивнул я на карабин.
— На флоте усим мичманам дають, — похвастался Петр. — А боцманам аж автоматы.
Посмеялись.
— Давай махнемся, — предложил я.
— Не, — коротко и серьезно ответил он.
— Понимаю — сам бы хрен кому отдал, — вздохнул я. — Представь, если на нее прицел трофейный цейсовский присобачить?
— Та ты шо? — задумчиво посмотрел на запад Петро.
Глава 4
После обеда ветер нагнал туч со стороны моря. Низкие, плоские, серые — бежали так, словно боялись опоздать. Потом ветер подул и на нас. Дальше хлынул дождь. Он прибил степную полынь и наполнил мир запахом мокрой земли. По брезентам палаток и крышам землянок барабанили капли, мужики с матами прятали от капель самокрутки, сухари и самих себя. К счастью, «совместные учения» с флотскими под руководством Кулика мы пройти успели. Я прошел с блеском, Калюжный — средне, а молодых моряков Кулик продолжил гонять прямо под дождем.
Мы к этому моменту успели нагрузить котелки перловкой — с жирком! — и побежали искать место, где можно спрятаться и пообедать. Дождь почти сразу промочил гимнастерку до плеч и начал пробираться ниже, сапоги скользили по новорожденной грязи, а местечко все никак не находилось — не одни мы такие умные.
— Васька! — раздался сквозь пелену дождя оклик слева.
Повернувшись, я увидел сидящих на скамейке Гарика, того подозрительно молодого рыжего пацана и спокойного, усатого, мордатого русого дядьку с уходящими под пилотку залысинами. Над скамейкой — навес выкопанной в тыловой стороне пологого холма землянки. Ход сообщения к ней вёл прямой, удобный, под скаткой брёвен. Над землянкой — брезент, под брезентом — тяжёлая дверь из досок. Часовой на месте, но вроде не против соседей.