— Решен, — тихо отвечаю, затем вспоминаю об ужине, и аккуратно возвращаюсь к холодильнику.
Ощущение, что мы сидим на пороховой бочке и в любой момент может рвануть, никуда не исчезает, даже несмотря на то хрупкое спокойствие, которое витает над нами во время ужина.
Глава 8. Ада.
— Все мужики — мудаки! — делает заключение Янка и подливает себе еще немного вина.
Я со своим бокалом стою у окна, прислонившись поясницей к ребру подоконника. Рассматриваю напиток благородного бордового цвета и внимательно слушаю подругу.
Мне даже не пришлось ей звонить и напрашиваться провести эти выходные вместе. Янка первой набрала меня и горько заплакала в трубку.
При любом раскладе я так или иначе примчалась бы к ней на всех порах, чтобы поддержать. Этот случай не стала исключением.
— Я люблю его, Адка, понимаешь? По-настоящему! — глотает слезы Янка и размазывает потёкшую тушь по лицу.
Оставляю свой бокал на подоконнике и подхожу к туалетному столику, чтобы найти в косметичке пачку сухих салфеток. Беру их и присаживаюсь рядом с подругой. Сама ничего пока не говорю, даю возможность ей выплеснуть всю свою обиду и боль наружу. После такого определенно должно стать легче.
— Мне кажется, что никого так никогда не любила. Ну влюбленность там была, симпатия, а тут… И с родителями познакомилась его, и с друзьями. А он… Со мной, как с посторонней.
Янка замолкает, икает несколько раз и прячет заплаканное лицо в ладонях. Смотреть на нее вот такую мне очень больно.
Достаю несколько сухих салфеток и аккуратно убираю руки Янки, чтобы вытереть ее глаза и щеки. Она всхлипывает и забирает одну из салфеток, чтобы самой уже стереть слезы.
— Я за ним, а он… Мамочка то сказала, мамочка это. Мне она значит в лицо мило улыбалась, а теперь настраивает его против меня. А Кирилл… Ведется. Еще и меня обвиняет, что я капризная истеричка, которая пытается с матерью поссорить.
Я тяжело вздыхаю и обнимаю Янку. Она утыкается мне носом в плечо и снова плачет. Так горько, что у меня всё внутри тут же сжимается.
Невольно привыкла к тому, что это мне приходиться постоянно мчаться к подруге за поддержкой и помощью. Потому что… Я вот такая. В чем-то слабая. В чем-то неуверенная или даже ненормальная.
А Яна…
Она же совсем другая. Умница-красавица. Гордость родителей. Влюбчивая. Целеустремленная. Я только пару раз видела, когда подруга плакала вот так как сейчас.
— Что мне делать, Адка? — спрашивает Яна и снова всхлипывает.
— Я… Я не знаю, честное слово. Но мне кажется, если ты действительно важна для Кирилла, он должен решить эту ситуацию. Не ты одна выяснять отношения с его мамой, но и он сам.
— Он не видит никакой проблемы. Мама хорошая, а я — сука.
Янка отпускает меня и тянется за бокалом.
— Это плохо.
— Меня злит, что во время наших ссор он оскорбляет меня. Честно? Даже не знаю, что больше обижает: ситуация с мамашей или эти оскорбления. Кирилл так меня оскорбляет, будто мы вообще чужие. Ее защищает. На меня нападает. И не видит ничего плохого, что ему подсовывают совсем другую девку. Скромную и милую. А я что? Шлюха для них с трассы?
Мне сложно представить Яну и Кирилла ссорящимися, потому что я видела, как Кирилл к ней раньше относился. Они казались мне идеальной парой. Он буквально трясся над ней.
— Вам нужно остыть, а потом еще раз поговорить.
— Да, только я теперь вряд ли захочу, — раздраженно отвечает Янка и делает большой глоток.
Она больше не плачет, но на смену слезам приходит злость. Ее телефон лежит у меня в кармане. Такое правило, чтобы в приступе гнева, приправленного алкоголем, не натворить еще больше бед, чем есть.
— А вот написать ему всё, что о нем думаю — вполне.
Янка протягивает мне ладонь, я отрицательно качаю головой.
— Мне нужно поставить точку и забыть. Подумаешь. Будто других мужиков вокруг нет.
— Вот завтра и поставишь. А сегодня никаких пьяных эсэмэсок, — отвечаю нетерпящим возражения тоном.
Подруга дует губы, но больше про телефон речь не заводит. Возможно, я выгляжу слишком серьезной и даже строгой, раз уж Янка не рискует. Пусть так.
— А ты почему не пьешь? Не вкусное?
Смотрю на свой бокал, который так и стоит на подоконнике.
— Нельзя. Да я и не привыкла пить, сама знаешь.
— Это дорогое вино. От него с ног не сшибает. Стоп. Почему это нельзя? На таблетках сидишь?
Янка удобней устраивается на своей кровати и выразительно смотрит на меня. Только красные глаза и нос указывают на то, что подруга еще совсем недавно плакала тут навзрыд.
— Или…? — продолжает она развивать свою мысль.
Я молчу, опускаю взгляд.
— Нет, Адка! Нет! Или да? Это то, о чем я подумала? Не может быть!