святили пятый угол мусора,
играли Моцарта. Да так, что и тела
им аплодировали в вечно тёмной зале.
***
Всё вышептал, осталась от гвоздя
дыра, от подошвы лишь радость
скольжения, но слово “рай” здесь
сказать мне некому, отсюда исходя.
***
Друг на друга больше не плюют
и на зло не машут кулаками,
не желают; и спокойно мрут,
словно мухи за осенней рамой.
Меч не вынут, яда не нальют,
пулей не шугнут ворон за речкой.
Произносят пакостные речи,
скучно пишут, в одиночку пьют.
Продолжая наблюдения
Мясник тем и отличается от врача,
что не оставляет в теле меч, а
дождь гораздо шустрее снега, верно,
так как последний родитель первого.
А может как раз всё наоборот,
хотя какая разница, что попадает за шиворот.
После дождя – лужи, после снега – лыжня,
после жаркой любви – малышня.
В словаре слова, у грека
чебуреки и лодка через реку.
У кавказца кинжал, жена и сакля,
у немца война, футбол и пиво.
У запорожца оселедец и сало,
у русского ни хрена, но всё равно красиво.
У прозы зубная боль, у стиха рифма,
можно допрыгать до самого Рима.
***
В трёх августах её искала смерть,
немела грудь под белыми губами,
и тёмная не позволяла память
три пережитых августа отпеть.
В трёх звёздах заблудившийся трамвай,
шептунья-очередь под серыми Крестами,
глаза товарищей, поток высокой брани,
оставшихся друзей прости, прощай.
И Ленинград хранит, и Киев помнит
весь путь земной весёлого луча.
И зеленью сияет рукомойник,
и тайною охвачена свеча.
***
Время выть по утраченному времени,
свистать вслед профуканным бонусам,
осенний дождь лупит, в основном по темени,
как жизнь в остатке, в основном, ниже пояса.
Ты склоняешься к мысли о возможности
переиграть ситуацию, будто
можно взять в руки большие ножницы
и обкорнать ночь, вспоминая утро.
***
Смерть – это место, где мы вчера были,
вышли на улицу и всё забыли.
Смерть – это стрелка, соскочившая с циферблата
безумного времени, не больно и бесплатно.
Смерть – игла в маковке моего стога сена,
ветер южный, к вечеру переходящий в северный.
Смерть – это радость, не зависящая от места,
в котором тесто месят жених и невеста.
Смерть – это свет раскалённого солнца,
приходящего, как Фета привет, в оконце.
Смерть – это, в неё всмотреться ежели,
отсутствие нашей улыбки в зеркале,
то есть, встромляешь глаза напротив,
никто на тебя не смотрит.
Продолжая наблюдения
Одно лицо значительней, чем лица,
звезда посмертная не воскресит героя,
для петуха провинция – столица,
у статуи не будет геморроя.
Знак восклицательный без слова не воскликнет,
как знак вопроса в ухо не схлопочет,
у горизонта бесконечность линий,
как у дождя сентиментальных строчек.
Нам южный ветер денег не надует,
восточный тож детей нам не добавит.
Куда полезней в отрочестве думать
о доблестях, о подвигах, о славе.
***
Мой друг Анатолий Кравченко бывал в небе,
когда его освещали отнюдь не салюты,
и выли ветры смерти, а не ветры из лютни,
тот не слышит, кто там не был;
слова скупы, глаза не голубы у пилота,
слышу дрожь дюраля, где пропадала не наша,
и страшно, и пить охота.
Опускаемся во дворик,
где две лавки и столик,
за которым играют в домино или,
сегодня или – вино и селёдка,
не пьёт тот, кому не налили.
Небо не видно зарытой в окопы пехоте,
стреляющему в утку охотнику
или из подводной лодки.
Время Бони эм на счётчике,
пьём вино со сбитым лётчиком.
***
Сергею Мнацаканяну
Что молитвы, поздние стихи,
дни просты, желания убоги.
Все удачи – наши, все грехи
отсылаем Богу.
***
Я люблю красивоумных дам,
длинноногих, несколько раскосых,
в нимбе голубом от папиросы
в золотой кофейне "Амстердам".
Я люблю печальные глаза
на стекле летящего вагона,
как стекает время от перрона
до сверлящего пространство колеса.
Я люблю цветущий молочай
за селом на изначальной тверди,
трубы медные и день Победы,
древние слова односельчан.
***
Жизнь тормозит в день рожденья,
снег как смерть, деревья без парусов,
сквозь слезу снится лето, тени
от платана, женщины от Пикассо.
Наезжает жара, облака отъезжают