— нет, все хорошо, малыш, папа шутит, — Лина прикрыла веки, с невероятной нежностью и любовью матери напевая щенку мелодии. Он слышал колыбельную песню: в исполнении Лины она звучала так ласково и заботливо, что Нисон сам захотел лечь к ней на руки и уснуть. Но только проблема в том, что на руках у неё уже был… её ребёнок?
На секунду Нисон перевёл взгляд на окно — вот оно! Вот как можно было избавиться от лжеребенка. Так просто проблемы ещё не решались никогда.
Надежда умирает последней
Ещё пару минут он держался возле неё, обходя со всех сторон. Невзначай открыл балкон и окно. Лина лишь поворчала, сильнее закутывая дочку в пеленку. Силуэт её был похож на ангела, спустившегося с небес для того, чтобы разочароваться в людях. Ребёнок в руках — на ту самую надежду. Но ребёнок уже давно мертв. А надежда умирает последней. После неё остаётся лишь вечность.
— Лина, дай… Ясю мне, я хочу её подержать, — морщась от трупа, Нисон сложил руки, чтобы принять ребенка, и подошёл к жене. Она отпрыгнула от него, прижимая к себе свёрток. Глаза на секунду блеснули чем-то звериным, нечеловеческим и страшным. Она почти было оскалилась, но вовремя вспомнила, что Нисон отец ребенка. Как-то нехотя принимая эту информацию, она выпрямилась, посмотрела на ребенка на руках, потом на Нисона; опять на ребенка. Лениво, заставляя себя это делать, Лина аккуратно переложила младенца на руки Нисона, но всё ещё не отпускала его и не отходила.
Он чуть было не выронил столь ценный для Лины груз, когда почувствовал холодное тело под руками. Так это было мерзко и отвратительно, что его затошнило. Щенок вонял, видимо, из-за гнилых ран, но даже не так запах отпугивал его, как само понимание того, что на руках находится труп собаки. Это наводило на Нисона ужас.
Невзначай он двинулся к окну. Эта тварь не может долго пролежать у него в доме. Нет. Иначе трупная жидкость навсегда впитается в стены, и Нисон всегда будет ощущать запах гниения тела. Нужно было избавиться от этого сейчас, пока он не начал разлагаться. Если вдруг Лина захочет спуститься вслед за ребенком — пускай. А если спустится по лестнице, то обратно домой он её не примет, просто закроет дверь на замок. Пусть она делает что хочет, но трупа собаки в доме у него точно не будет.
Успокоившись, Лина отпустила дочь.
— Последи, я сейчас, мне нужно достать пустышку для неё, — она помахала указательным пальцем, а потом, явно не доверяя Нисону, быстро двинулась в сторону кухни.
Как только Лина исчезла за стеной, он выпрыгнул на балкон, а потом быстро, будто катапультируя, выкинул труп. Дело было сделано: через пару секунд что-то глухо стукнулось об асфальт.
Конечно, можно было бы подумать, что Лина знала о том, что щенок не был её ребенком, ведь когда она увидела, как что-то вылетело из балкона, а потом разбилось, то она не взревела, как то бы сделали все остальные мамы, а сразу же кинулась к Нисону. Но его руки были пусты.
Сложно сказать, что сильнее обуяло Лину: боль или злость. Кажется, они смешивались в один горький коктейль, который ей приходилось смаковать неспеша.
Ребёнка нигде не было. Ни на кровати, ни на полу, ни в руках Нисона. Вот так просто во второй раз Лина лишилась ребенка. И так просто опять позволила его телу пропасть безвести.
Подбежав к мужу, она смотрела на него двумя огромными глазами на него. Потекли слёзы. Глупая функция в организме Лины, вряд-ли бы они хоть немного облегчили её страдания. Это была лишь жидкость, никак не связанная с её настоящей тоской.
— Верни мою дочь, — она вцепилась костлявыми пальцами в кофту Нисона, — верни!
Такая ярость, присущая лишь матерям, чьих детей обижают, блестела в глазах адским пламенем, вызывая у Нисона страх. Он окоченел, наблюдая за той печалью, что окутала Лину.
— Это не твоя дочь, это мёртвый щенок, — Нисон положил руку на запястье Лины. Она ещё сильнее сжала кулаки, её руки дрожали, а слезы текли, кажется, целой рекой.
— Верни мою дочь! — Лина кричала. Кричала, срывая голос, пытаясь перекричать свои мысли в голове. — Верни! Верни! Верни! Верни!
И Нисон вновь стоит, не в силах что-то ответить. Он тихо помотал головой. Ему было стыдно, что он лишил её последней радости в жизни. Но ведь это же неправильная радость… А кто решает, что было правильным?
Со всей могучей печалью, со всей неземной тоской она смотрела на него, понимая, что уже ничего не вернуть. Ни дочь, ни разум, ни покой.