– Лидок, тебе плохой сон приснился? Приезжай, и мы решим все наши разногласия. Мне надоела эта игра.
Я слышала шум рядом с ним. То ли телевизор, то ли кто-то еще. Миша не женат, но у него была куча постоянно циркулирующих по постелям баб. Все, что он хотел сделать со мной, он делал с ними.
– Кто там рядом с тобой? Избавься от нее.
Я услышала шум. Они ругались. Потом голос в трубке сказал:
– Есть.
– Найди ручку, – сказала я тихо, закрывая глаза, – пиши.
Он был в себе. И он снова делал то, что говорила я.
– Пиши… Я, Михаил Мамасович Миросян, … какого ты там года рожденья? В здравом уме и твердой памяти признаюсь в совершенном преступлении. Я нанял человека и заплатил за… – я сглотнула. Гриша все же поменяла паспорт. Из глаз снова потекли слезы. – Убийство Григории Мироновы.
Отстранив на мгновение трубку, я судорожно вздохнула.
– Пиши дальше: Я не был убийцей. И я не могу это вынести. Простите…
О чем он думал?
– Возьми нож, – моя щека касалась края ванны, холодного и твердого. – По точилке… Твоей новой точилке для ножей… проведи три раза, как ты показывал, когда хвастался ее покупкой.
Я слышала, как Марк за дверью опустился на пол. Он все еще просил открыть… Просил не делать это. Кажется, он понимал.
– Иди в ванную. Включи теплую воду. Не горячую. Теплую…
– Лида, не делай этого, – голос Миши дрожал.
– Залезай в ванну.
– Лида, я все откачу. Все будет по-прежнему. Не делай этого, – он плакал.
– Режь запястье с внутренней стороны.
Дверь подалась вперед: Марк встал. Я тут же поняла: ключи. Он пошел искать ключи.
– Лидонька, прости меня. Что хочешь проси. Не делай этого!
– Пили второе.
Дверь открылась. Марк встал в проходе. Я вытянула руку к унитазу и разжала пальцы. Коммуникатор булькнулся в воду, ударившись о стенку с тихим пластиковым звуком.
Марк молча стоял и молча смотрел.
Я смотрела на него.
Мы можем притянуть луну, но мы не можем вернуть прошлое…
– Не уходи, – вырвалось у него, – теперь все будет хорошо. Без него основное дело закроют… С остальными мы разберемся.
Я поднялась, полотенце осталось на полу. Прошла из ванной, аккуратно протиснувшись между Марком и косяком. Он обхватил меня, останавливая. Начал целовать плечи.
– Не убегай. Мы все вернем. Только ты и я.
Я опустила голову, жмурясь. Как же я люблю тебя…
Могла ли я представить себе когда-нибудь, что смогу так полюбить? Сжав его руку на своем плече, я вздохнула:
Отпусти…
11.
Пока велось дело – любое, даже не уголовное – я не имела права уехать. Я дала подписку о невыезде.
Но какое это имело значение теперь? Даже, если никто и никогда не узнает о Дане, о Мише, их тени навсегда останутся маячить за моей спиной. И не важно: один или сотня. В этом деле значение имеет счет лишь от нуля до единицы…
Я думала об Италии всю дорогу в аэропорт. Но снимая деньги с карточки и глядя на свое мутное отражение в банкомате – передумала. Не в какой другой стране мира нет столь огромных необитаемых просторов, как у нас. Не одна страна мира не отличается такой поганой системой внутренних коммуникаций. И никакая другая земля не даст мне сил и времени, чтобы подумать.
Наконец, подумать…
Собрание Суккубата проходило в Соборе святого Петра по вторникам раз в три месяца. Я знала, что второе приглашение придет так же, как и первое. Но в какой из тринадцати вторников первой декады этого года мне желательно будет оказаться в Риме, я не знала. А мне очень был нужен совет… Я тонула в происходящем вокруг. Мне нужно было исчезнуть на день, на мгновение… Но исчезнуть вообще.
Сидя в машине у вокзала, я думала о Грише. Она просто была рядом. Она не влияла на меня. В своих планах я никогда не ориентировалась на нее. Но теперь все, что я делала до вчерашнего вечера, перестало иметь значение. Отбрехаться от всех тяжб, перестать мелькать на публике, свести на нет все внимание… Смогу ли я?
Я знала, Марк знал, Гриша знала – нет.
Я могла абстрагироваться от живой аудитории. Но лишить себя внимания тех, кто ежедневно, ежеминутно, ежесекундно смотрел на меня, думал обо мне, желал меня – я не могла.
Закрыв машину, я пошла к таксофонам. Купила карточку. На улице только забрезжил рассвет, но вокруг шумел и бурлил народ. Объявляли о начале посадки, о завершении посадки. Насколько хватает взгляда: сплошное море сумок и лиц.
– Да! – крикнул Марк на другом конце провода.
– Я не могла по-другому. Прости, пожалуйста, – проговорила я тихо. Он не мог меня не слышать. Взорвись в метре от нас по петарде, он не мог меня не слышать.
– Лида, где ты? Не убегай! Мы все решим. Вернись…