– Я вернусь. Позже.
– Ты усугубишь все. Не убегай. Лидонька, просто вернись домой.
– Я не могу, Марк, – я помолчала. – Помнишь, что я прошу, когда хожу во сне? – я закрыла глаза.
Он молчал. Он помнил. Это была одна фраза. Всего одна. Всегда. Остановите меня. Остановите меня. Остановите меня.
Остановите, пока не вошла во вкус.
Остановите, пока что-то еще имеет значение.
Просто, остановите.
– Лида, нам нужно разобраться со всеми обвинениями. Своим побегом ты признаешь свою вину по всем делам. Вернись.
– Марк, я люблю тебя. Очень. Но мне нужно побыть одной. Прости.
Я повесила трубку. Вытерла щеки. Вынула карту из телефонного аппарата. Направилась к расписаниям поездов дальнего следования. Куда угодно. В купе проводницы. Уж я «договорюсь»…
12.
– …Лида? – захлебнулся знакомый голос. Не оборачиваясь, я склонила голову. Но Галка уже узнала. – … Лидуньчик!
Она взяла меня за плечо, разворачивая. В тамбуре больше никого нет. В худой, перманентно загорелой руке – сигаретка. На лице – удивленная улыбка. Смущенная, растерянная, все еще не верящая.
– Привет, – улыбнулась я.
Поезд Москва – Екатеринбург. Второй день на рельсах. Мир так узок в купейном вагоне. Так тесен…
– … Что ты тут делаешь? – она не скрывала изумления. – …Ты ли это?…Не думала, что ты вообще на поездах ездишь.
– Ты домой? – я вспомнила, что Галчонок откуда-то оттуда. Из Нижнего Тагила, что ли?
– …Да, домой, – захлебнулась она. Затянулась. Выдохнула густой белый дым в стекло. – …Вокруг тебя такая шумиха. …Хочется спросить, правда ли это? Но ты, ведь, … не ответишь.
Я посмотрела в окно. В заснеженную бескрайнюю Русь, стискивающую нас зябкими объятиями, пытающуюся остановить, молящую подождать, вздохнуть, прислушаться, подумать.
Галка кивнула, снова затягиваясь. Выкинула окурок в сквозящую щелку. Выдохнула. Снова кивнула.
Я смотрю в снег. На черные голые деревья, на бесконечные провода.
Галчонок собирается уйти. Она понимает. Что-то она понимает. Даже, если это совершенно не относится к правде, она найдет причины, оправдание – и не обидится.
– Тебя не хватятся? – спрашиваю ее спину.
Обернувшись, она дергает головой и широко улыбается.
Мы приехали за день до Дня рожденья Галкиной мамы. У них очень просто и чисто.
– …Я прекрасно понимаю, что ты можешь оплатить хоть гостиницу целиком. …Но маминых щей там тебе никто не сделает.
Я не смогла отказаться.
Скажи она что угодно… Упрекни. Начни увещевать. Насмехайся. Все было бы без толку. Но Галка – это кратчайший путь из пункта А в пункт Б. Она всегда – напрямик. Она всегда – в точку.
В квартире три комнаты: родительская, семьи старшей сестры и комната старенькой бабушки. Уже давно Галка чувствует себя гостьей в родном доме. Как и я в своем собственном, в Самаре. Но дом – он всегда дом. Чистенький, с растрескавшейся плиткой в туалете, с замазанными подтеками в ванной, со стенкой – ровесницей ее старшей сестры.
У сестры семилетний сын. Бабуля – тихая как тень. Отец – среднестатистический бытовой алкоголик. Не запойный. Хотя, после сокращения на работе всякое может случиться. Мама – педиатр в районной поликлинике. У них душевно, не склочно, смущенно и очень жарко. Хочется открыть форточку. Но пока парень носится по квартире, взмыленный и горящий – нельзя.
Галчонок с подарками. Галчонок приехала из Москвы. Это другой мир. Даже в ста километрах от МКАД – уже другой мир. В магазинах тоже самое. Цены не всегда ниже. Но подарок, купленный там, будто пахнет по-другому. Сразу поймут. Потому она и тащит все то же самое оттуда.
В глазах сестры – немая зависть. У нее интересный муж, здоровый сын, родные под боком. А в глазах – зависть. Я отворачиваюсь. Мне неудобно. Особенно после резанувшего взгляда ее мужа. Узнал.
За ужином Галка рассказывает свои новости. Часов семь уже, стемнело по-зимнему рано. Мы едим щи. Водку. Картошку с мясом. Водку. Бабушкины соленые огурчики. Водку. И совершенно потрясающую квашеную капусту. С семенами укропа, маслом и сахаром. И снова водку. Галка в подпитии говорит легче, почти без схваток. И так как День рожденья случится только завтра, а мы с дороги, то и спать идем где-то в районе «Спокойной ночи, малыши». В комнату, где спит бабушка с правнуком подмышкой. На полуторке, уютной, как свитер, который носишь десятый год. Как стоптанные тапки, которые никогда ни за что не предашь.
Темно. Бабушка похрапывает с тревожным свистом. Мелкого еще не угомонить. Перед глазами вертолетик, поэтому смотрю в потолок. Мы лежим в темноте. Я думаю об Аньке, которая не пригласила на свадьбу. Думаю о Максе. Думаю о тех, о ком успела забыть. Макс – лишь первый муж подруги. У каждой будет. У каждой. И всегда будет одно и то же. Взгляд Галкиного зятька намекнул об этом прямолинейно и безнадежно. И ради них, ради себя, ради всех нас, ради того, что мы можем вспомнить… я даже не позвоню.