Доктор Малиновск вышел попрощаться с другом. Ласкар предупредил его, что заберет меня в шесть утра.
– Доброй ночи, Лида, – козырнул мне и вышел. Я с беспокойством подошла к окну и наблюдала, как бывший глава собраний Верховного Инкубата садится в машину и уезжает.
Ласкар приехал, как и обещал, в шесть утра. Мы тепло попрощались с доктором, я записала его адрес и номер телефона. Мне хотелось иметь координаты Давида Малиновска, даже если я больше никогда не увижу его и никогда не свяжусь с ним.
Купив билет, я сообщила Марку номер рейса, место и время прибытия. Ласкар помог с чемоданом. Поднимать что-либо тяжелее дамской сумочки доктор Малиновск категорически запретил. После регистрации мы сидели за чашкой кофе, будто старые добрые друзья. В лучших традициях банальности я предлагала позвонить, если Ласкара занесет в Москву. Он засмеялся и отрицательно покачал головой:
– Я не собираюсь терять с тобой связь, Лида, но встречаться без острой необходимости не буду, – он выждал и улыбнулся растерянности, почти обиде на моем лице, – по крайней мере, пока ты настолько отвратительно себя контролируешь.
– Простите, Ласкар, – я смутилась. – Этим тоже нужно заняться…
Я закусила губы и не сдержала смеха. Мужчина недовольно покачал головой.
– Совет. Один. Личный.
Я вскинула брови.
– Не совет – предостережение, – поправился он, – не знаю, что у вас там произошло, хотя можно догадаться. Но ради себя самой… держи себя в руках. Не делай из любимого человека марионетку.
Я открыла рот и тут же закрыла. Челюсти сжались от негодования.
– Уверен в мягком взлете и посадке. Доброго пути.
Поднявшись, Ласкар постоял мгновение. Я не подняла лица. Тогда он развернулся и ушел.
6.
Через восемь часов сна, трех часов обвешивания деталями и уточнения формулировок для предохранителя, часа просматривания новостей и часа толкотни в аэропорту, я целовала родное лицо. С видимым усилием отстранив меня, Марк подхватил чемодан и зашагал к выходу. Я не могла унять улыбку. Я так виновата… но я залижу все раны, залатаю все прорехи…
Я хотела рассказать о докторе Давиде Малиновске, польском еврее, в чьем доме провела последний месяц, но Марк остановил меня безразличным взглядом. О Ласкаре рассказывать было нечего. По крайней мере, до того, как я не поведаю мужу долгую историю о себе самой и мне подобных. Зайдя в квартиру, я почувствовала неладное. Когда зашла в спальню, подозрения подтвердились: его монстера загнулась, кажется, окончательно. Марк не жил здесь.
Я резко обернулась и кивнула на погубленное растение. Проследив за моим взглядом, Марк пожал плечами.
– Не предполагал, когда ты вернешься. Спокойной ночи.
Он направился к двери.
– Ты не… – сердце бухало в груди. Я не верила, что его решение может быть серьезным. Что он вообще что-то решил. – Марк!
Я схватила его за руку.
– Давай поговорим. Не уходи.
– Ну, давай поговорим, – он посмотрел на сжимающие его запястье пальцы и вывернул руку, освобождаясь.
Я растерялась и потупилась. Не на такую встречу я надеялась и не такого настроя ожидала.
– Я люблю тебя, Марк.
– Я больше не играю в такую любовь. Честно пытался, но как оказалось, мне это не по силам.
– Я понимаю! Никому не по силам терпеть такое отношение. Прости меня. Я не понимала. Не видела. Я все исправлю…
– С чего начнешь?
Я совершенно растерялась, отвыкнув от его конкретности и определенности. Потупившись, пыталась выловить из вываливающихся, словно тесто из кастрюли, мыслей о предохранителе что-то касающееся моих намерений в отношении Марка. Я же думала о нем. Но что именно я думала? Было ли что-то связное, не относящееся к чувствам и эмоциям? Что я хотела исправить, какие конкретные шаги предпринять?
Почувствовав слезы на щеках, вытерла глаза.
– Ты не должен был молчать. Не должен был терпеть такое отношение.
Он улыбнулся как взрослый, раскусивший нехитрую детскую уловку.
– Каждый раз, когда я не молчал, ты просила не ныть.
– Я буду вести себя по-другому, Марк. Не уходи, пожалуйста.
– Лида, – он устало вздохнул, – если за сменой поведения не стоит смена отношения к человеку, она не принесет результатов.
– Как я должна к тебе относиться? – в поднявшемся голосе послышались постыдные истеричные нотки.
Марк молчал. В глазах застыла грусть, с какой смотрят на неизлечимого больного. Меня покоробил этот взгляд. Я могу так много, что сама не представляю где границы постепенно открывающихся возможностей. Так неужели я не смогу удержать тебя?
– Дай мне шанс.
– Хорошо, – невесело усмехнулся он, – думаю, для того, чтобы использовать его, мое участие в твоей жизни не нужно. Тебе всегда было достаточно просто знать, что я у тебя есть. Где-то там…