Лаццаро остался один среди врагов, которых он хотел выдать…
Ярость наполнила его душу при виде бегства солдат. Что он сделал? Вместо того, чтобы уничтожить Золотые Маски, он попал в их руки!
— Возьмите грека! — раздался голос председателя, когда Лаццаро хотел последовать за солдатами.
При виде угрожавшей опасности Лаццаро решил защищаться и выхватил из-за пояса кинжал.
Двое из Золотых Масок, повинуясь полученному приказанию, бесстрашно бросились к греку. Но злобный взгляд Лаццаро как бы загипнотизировал одного из них.
Лаццаро, воспользовавшись этим, кинулся на Золотую Маску и ударил его кинжалом, но кинжал скользнул, не причинив Золотой Маске никакого вреда…
В это время другой из Золотых Масок быстро набросил покрывало на голову грека и тем положил конец его сопротивлению.
Через мгновение Лаццаро был связан Золотыми Масками, тогда как солдаты возвращались в сераскириат.
XXIV. Изгнание Сади
Это было накануне казни Гассана.
Известие об ужасном приговоре сильно опечалило Сади.
Уже два дня прошло с тех пор, как Реция бесследно исчезла, а теперь Сади получил еще и этот новый удар.
Мысль, что Гассан должен умереть позорной смертью от руки палача, не давала ему покоя. Правда, вина Гассана была велика, но и убитые им были также виновны!
Сади твердо решил умолять султана об изменении приговора и сорвать маску с тех, кого султан одарил своим доверием.
Он отправился во дворец Долма-Бахче, который новый султан выбрал своей резиденцией.
Обстановка при дворе султана была самая неблагоприятная, так как получены были очень неприятные известия не только о военных действиях в Сербии, но и относительно намерений России.
Все эти обстоятельства привели султана в дурное расположение, так что он не хотел и думать о каких бы то ни было переменах.
Султан принимал Мидхата-пашу, когда ему доложили, что Сади просит аудиенции.
Само собой разумеется, что новый султан не мог доверять сановникам, которые остались верными его свергнутым предшественникам. Тем не менее он был расположен к Сади-паше, которого знал лично, хотя знал и о его разрыве с принцессой Рошаной, своей близкой родственницей.
Знай Абдул-Гамид, что произошло между Сади и принцессой, он, может быть, судил бы иначе, но теперь он думал, что бывший великий визирь оскорбил принцессу, поэтому хотя и велел принять его после ухода Мидхата, но встретил очень холодно.
Сади едва заметил это, он не привык обращать внимание на выражение лица. Зато султан был неприятно поражен гордым видом Сади.
— Тебя освободили по приказанию моего несчастного брата, — сказал султан, — я не хочу изменять этого, хотя мне и советовали так поступить! Ты просил аудиенции, Сади-паша, говори!
— Я явился к вашему величеству с просьбой!
— Говори, хотя только что прощенному и не следовало бы обращаться с новой просьбой.
— Я прошу не за себя, я прошу только правосудия.
— Правосудия имеет право требовать и самый последний из моих подданных.
— Это прекрасные слова, ваше величество!
— Говори, в чем состоит твоя просьба, — перебил султан.
— Великому шейху Гассану вынесен ужасный приговор, я пришел просить смягчения этого приговора.
— Как! Ты просишь за убийцу?
— Я прошу ваше величество только изменить приговор! Если бы все ваши слуги, из которых одни погибли от руки Гассана, другие еще находятся на службе, также поплатились бы за свою вину, тогда…
— За какую вину? — перебил султан пашу. — Ты говоришь об убийце!
— Наказанные Гассаном и их товарищи также замышляли убийство против меня!
— Против тебя?
— Да, ваше величество! — бесстрашно отвечал Сади. — Я должен был быть убитым, и меня спасло только вмешательство несчастной девушки.
— Какое обвинение! — побледнев, сказал Абдул-Гамид. — Докажи его!
— В тюрьме сераскириата есть комната, в которую я был заключен и над постелью которой находится балдахин, опускающийся на спящего и удушающий его. Девушка, о которой я говорил, предупредила меня.
— Эго воображение, фантазия! — вскричал султан.
— Я не говорил бы об этом вашему величеству, если бы не считал своим долгом сделать это в виде предостережения. потому что еще не все люди, которых я обвиняю в убийстве, погибли. Ваше величество называете мои показания фантазией, я не стану противоречить, но для того, чтобы наверняка умертвить меня в тюрьме, был принесен отравленный шербет, и я, выпив всего несколько капель, чуть было не умер.