***
Айка не могла уснуть, а когда в коридоре послышались шаги, сон и вовсе покинул ее. Девушка поднялась, тихо прокралась к двери и вышла в коридор, высматривая и прислушиваясь. Она знала, что поступила неправильно, дав тем торговцам и простым людям дорогу во дворец, но она же отвела от себя подозрения. К тому же, кто ее видел? Никто. И никто не узнает о ее отсутствии. А если кто-то расскажет, что это именно она впустила их во дворец? Тяжело выдохнув, Айка хотела вернуться, но столкнулась с Гюльгюн-калфой. Та подошла ближе и недовольно осмотрела.
— Куда опять собралась, Айка-хатун?
— Тебе то что? — прищурилась девушка, усмехнувшись. — Тебе тоже не спится, как я погляжу.
— Где ты была?! Признавайся!
— Кто ты такая, чтобы я признавалась тебе в чем-либо? Или ты меня в чем-то решила обвинить? Я скоро стану госпожой, и тогда... я выброшу тебя из дворца! Тебя и твою дочь, вы будете жить на улице и молить Всевышнего, чтобы я вас простила и забрала обратно, но нет.
— Всевышний видит все! Он накажет тебя за твой грязный язык. Настанет день, когда ты пожалеешь о том, что делала и говорила. — Проговорила Гульгюн-калфа, проходя мимо Айки. — Утром шахзаде Осман узнает о том, что ночью тебя не было в постели. А уже днем Ибрагим-паша скажет где ты была и зачем ходила в город. Кара настигнет тебя, так и знай.
Слова калфы задели Айку, она знала, что если Осман узнает о ее поступке, то не видать ей титула султанши. А Гульгюн-калфа точно расскажет. Она готова сделать все ради своей дочери. Все, лишь бы Нурбахар стала фавориткой шахзаде. Но не бывать этому. Не бывать!
Девушка схватила подсвечник, попавшийся ей под руку и со всей силы ударила калфу по голове. Это было тихо. Никто не слышал ни звука. Женщина упала на холодный пол, платок спал с ее головы, и Айка хотела поправить его, но в самый последний момент передумала. Вернув подсвечник на место, она быстрым шагом поспешила в гарем. Сердце колотилось с бешеной силой. Она боялась, что Гульгюн-калфа осталась жива, и как только ей станет лучше, расскажет всем о том, что ночью Айки не было во дворце. Эти мысли не давали девушке покоя. Она сидела на своей постели, обхватив колени руками и раскачиваясь взад-вперед.
«О, Всевышний! Я каюсь за то, что не молилась в детстве. Каюсь за грехи свои и слова гнусные. Каюсь и молю о прощении. Как младенец любит мать, так и я люблю жизнь. Позволь мне насладиться ей... Позволь насладиться прекрасной жизнью рядом с шахзаде Османом. Разве любовь – это грех? Прошу, молю... позволь почувствовать счастье, и прожить жизнь госпожи!» – Айка молилась до самого утра, пока не услышала громкие крики из коридора. Наложницы в раз проснулись. Диль-калфа выбежала из своих покоев, направляясь к двери. Страх подкрался к горлу, и Айка прижала руку к груди.
10.
Осман вернулся в покои. Он был разбит. Что-то внутри больно давило, воспоминания одно за другим мелькали перед глазами, но шахзаде старался оставлять ясность ума. Теперь ему нужно было занять место отца, повелителя и завоевателя. Все Османские земли принадлежали ему. Он должен был быть таким же, каким был его отец. Таким же, каким был султан Ибрахим. Люди должны были принять его такого. Но что они скажут после того, как Мехмет-паша оболгал его? Что скажут, если вдруг поверят ему, а не Осману? Это лишь предстояло узнать.
Распахнув двери покоев, он грустно улыбнулся, видя то, как его сестра сидит и наблюдает за тем, как Нурбахар и Мустафа играют в камушки. Он знал, что его фаворитка, девушка, которую выбрал для него сам султан станет прекрасной матерью. Смотря на нее, Осман забывал обо всех горестях, и даже теперь ему становилось немного легче. А она... стоило ей взглянуть в его глаза, как сердце тут же чуяло неладное. Нурбахар видела, как он взволнован, и это также не укрылось от Рамли-султан.
— Осман? – женщина поднялась и прошла к шахзаде, беря его руки в свои. — Что-то с повелителем? Он...
— Его время пришло.
— Нет... – она прикрыла рот рукой, отходя от Османа. — О, Аллах...
Она плакала, не в силах сдержать боль, которую вызвала фраза брата. Осман был подавлен. Его плечи осунулись, на лице виднелась скорбь, но он старался держать себя в руках.
— Нурбахар-хатун, ты можешь вернуться в гарем. Отдохни... – Тихо проговорил он, на что девушка поднялась, поклонилась и ушла.
На душе было тепло, но мысли о том, что случилось ночью, и о султане Ибрахиме не выходили из ее головы. Она шла по коридорам, видя на полу кровавые пятна. Почти повсюду они были, но в крыле, где обитали девушки не было никаких признаков ночного мятежа. Там было спокойно и тихо. Беда обошла гарем стороной. Мятежники хотели дойти до шахзаде, и сделали это. Возможно, никто в гареме и не знал о ночных гостях, никто не знал о битве, о смерти повелителя... Ночной кошмар не рассеивался. Чем больше девушка думала, тем страшнее ей становилось. Пройдя по длинному коридору к дверям, за которыми находились наложницы шахзаде, Нурбахар заметила лежащую на полу фигуру. Свечи в том месте не горели, от того девушка не видела, кто именно лежал там, но от того, как неприятно внутри все сжалось, девушка остановилась. Ей нужно было время, чтобы осознать, присмотреться и убедиться в том, что это лишь воображение. Оно играло злую шутку. Нурбахар прекрасно помнила, какой платок носила ее мать. Дар от повелителя Ибрахима. И теперь этот же платок лежал на ледяном полу рядом с телом Гульгюн.
— Мама? – тихо позвала ее Нурбахар, делая шаг к телу, и надеясь, что это не правда, что ей все показалось, после бессонной ночи.
Но чем ближе она подходила, тем сильнее убеждалась в том, что все на самом деле. Пелена слез не давала девушке рассмотреть тело матери. В груди непрерывно покалывало, воздуха становилось все меньше. Девушка шагнула вперед, наступая на подол своего халата. Громкий треск рвущейся материи и всхлип эхом ударился о стены дворца. Нурбахар упала рядом с матерью, случайно касаясь ее холодной руки. Крик застрял в горле. Слезы ручьями лились по ее щекам. Осознание никаких не приходило. Девушка подползла на коленях ближе к матери, дрожащей рукой, касаясь ее лица. Гульгюн не реагировала. Ее глаза были прикрыты, губы потеряли свой здоровый, естественный цвет.
— Мама? Открой глаза... ты не можешь меня оставить... – шептала Нурбахар, хватая женщину за плечи и пытаясь встряхнуть.
Гульгюн молчала, не отзывалась, никак не реагировала на плач дочери. И чем дольше девушка пыталась привести мать в чувства, тем громче становились ее крики. Холод, исходящий от тела женщины был не похожим ни на что. Нурбахар не могла сравнить его ни с чем. Сердце разбивалось на части и каждую трещину заполняла пустота. Крик был наполнен болью и отчаянием. Каждая слеза напитана скорбью.
Совсем скоро на крики прибежал Ахмед-ага, а за ним и Диль-калфа. Девушки из гарема столпились в дверях, глядя на то, как плачущую, кричащую Нурбахар пытаются увести от матери.
— Аллах накажет того, кто это сделал! Да покарает он! — кричала девушка, пытаясь вырваться из рук Ахмеда-аги, и вновь оказаться рядом с матерью. — Не будет покоя душе того, кто сделал это! Не будет покоя! Покарает... Да испытает тот всю мою боль, которую я сейчас чувствую! Покарает... Никто не останется безнаказанным!
Нурбахар кричала, заливаясь слезами. Девушки из гарема пытались ее успокоить. Все знали, какие у неё были отношения с Гульгюн. Видели, как сильно мать желала дочери добра, как оберегала от всего. Возможно, каждая девушка в гареме доверяла свои секреты калфе. Она могла поддержать, напугать, осудить и простить. Теперь, когда её не стало, тишина наступила в гареме. Плачь и слезы Нурбахар не утихали. Все вокруг напоминало о матери, о детстве и том, что все закончилось.