— Ерунда. Наверняка все крутились вокруг вас, просто вы их не признали.
— Нет-нет, это невозможно. Я дремал под деревом и слышал лишь стрекотание белки да крик гагары вдали — ничего больше.
— Да уж конечно! Белки! Там, на дереве, сидел какой-то тип и стрекотал, пытаясь убедить остальных, что он — белка. Не сомневаюсь, что кто-то на озере точно так же прикидывался гагарой. Небось, ответили им?
— Да, — признался я. — Издал гортанный клич, как…
— Конечно-конечно. Как сделал бы любой странник, желая подружиться с обитателями леса. Вижу, вы прекрасно вызубрили роль. Итак, прощайте. Я умываю руки. И не трудитесь рычать. Мне все это уже поперек горла.
— Прощайте, — ответил я.
Он растворился в кустах. Я остался сидеть, как сидел, сбитый с толку, задумчивый, чувствуя, что меня охватывает глубокое разочарование. Так прошло несколько часов.
Вдали, на каком-то заброшенном болоте, заухала выпь.
— Выпь? — пробормотал я. — Наверняка какой-нибудь идиот, вообразивший себя птицей. К черту!
Я улегся и долго лежал, раздумывая, что же делать теперь, когда все мои мечты разбились вдребезги.
И тут до меня донеслись громкие голоса, людские голоса, резкие и энергичные, без всякого намека на звериный рык.
— Он тут! Я его вижу! — кричал кто-то.
В ту же секунду я с рычанием нырнул в кусты. Мгновенно пробудившееся звериное чутье подсказало, что охотятся именно за мной. Меня охватил звериный азарт. Трико встало дыбом от страха и ярости.
Как можно быстрее я рванулся в чащу, намереваясь забраться поглубже. Однако лес, как ни странно, начал редеть. Рыча, я припал к земле, в попытке спрятаться. Меня наполнял азарт, который испытывает каждый любитель природы при мысли о том, что его гонят, как дикого зверя, что буквально в двух шагах кто-то хочет поднять его на вилы. Восторг, с которым мало что может сравниться!
И вдруг я осознал, что преследователи окружили меня со всех сторон и сжимают кольцо.
Лес совсем поредел и стал похож на обычный парк, например, Центральный парк Нью-Йорка. Низкие мужские голоса смешивались с визгом мальчишек.
— Вот он! — верещал один из них. — Через кусты прет! Гляньте, как ломанулся!
— Что такое, что за шум? — допытывался кто-то.
— Да псих какой-то! Бегает по парку в одном белье, а копы — за ним.
И тут я разглядел синие мундиры и короткие дубинки полицейских. Через несколько минут меня уже вытащили из кустов, и я очутился на газоне в одной пижаме, встрепанный и дрожащий от утренней прохлады.
К счастью, в участке решили, что лунатизм не противоречит закону, и отпустили меня, ограничившись предупреждением.
Мой отпуск по-прежнему впереди, и я по-прежнему собираюсь провести его нагишом. В Атлантик-Сити.
VII. Пещерный человек как он есть
(пер. А. Панасюк)
Думаю, мало кто, кроме меня, когда-либо видел пещерного человека, и уж тем более вел с ним личные беседы.
Знает о нем, впрочем, каждый встречный. С этим персонажем познакомили нас дешевые журналы и книжки. А ведь еще несколько лет назад о нем никто и слыхом не слыхал. Зато потом пещерный человек двинулся к нам победным маршем. Ни один современный рассказ не обходится без упоминания о нем. К примеру, отказывает героиня герою, и тот немедленно ощущает «бешеное, первобытное желание сделаться пещерным человеком — схватить ее, утащить с собой, подчинить, присвоить!» Стоит герою обнять любимую, как его охватывает «дикая страсть пещерного человека». Когда он сражается за нее с бандитом, извозчиком, альпинистом — словом, с любым представителем современного мира, им овладевает «яростный восторг схватки, восторг пещерного человека». Его бьют под ребра — он счастлив. Колотят по голове — он и не замечает, потому что в этот момент он дикарь, пещерный человек. А пещерный человек, как всем известно, боли не чувствует.
Героиня, понятно, исповедует ту же точку зрения. «Бери меня, — мурлычет она, падая в объятия героя, — о мой дикарь!». И в глазах ее, по словам автора, тоже появляется что-то дикое и пещерное, что-то от той древней женщины, которую иначе как силой не завоюешь.
Так что я, как и все остальные, прекрасно представлял себе пещерного человека — до тех пор, пока его не встретил. Рисовал себе здоровенного, дюжего громилу, в волчьей шкуре и с тяжелой дубинкой в руке. Без страха и неуверенности, свойственных нашему испорченному прогрессом обществу, он бьется до смерти, как зверь, и терпит боль без единого стона.