— Итак, — провозгласил профессор, усаживаясь напротив нас, — предположив сферическую форму и пространственное содержание, предположив знакомые нам динамические силы и предположив… ну, тут, полагаю, все совершенно ясно. Предположив, что ионы… или ядра атома… не могу подобрать более удачного слова…
— И мы не можем, — согласились мы.
— Предположив, что ионы движутся под действием этих сил, что мы имеем?
— О! — сказали мы.
— Что мы имеем? Пойдем простейшим путем. Силы внутри нашего атома… который сам по себе круглый, пометьте это…
Мы пометили.
— …являют собой просто-напросто функцию «пи»!
Великий Ученый торжествующе расхохотался.
— Функцию «пи»! — восторженно повторили мы.
— Абсолютно верно! Наша концепция материального тела привела нас к сплющенному сфероиду, образованному при вращении эллипса вокруг короткой оси!
— Господь всемогущий! — проговорил мы. — Не больше и не меньше!
— Именно! Теперь остается лишь извлечь квадратный корень.
— Как просто… — пробормотали мы.
— Не совсем, — заметил профессор. — На самом деле обычно я прошу своих студентов, чтобы они окончательно все поняли, взять корень из F — где F конечная величина… — он пристально посмотрел на нас. Мы кивнули, — …и вычислить из него логарифм бесконечности. И все становится ясно!
— Ясно? — пробормотали мы, чувствуя, как логарифм бесконечности лишает нас опоры под ногами.
— Конечно, — сказал Великий Ученый. — Логарифм Бесконечности равен Неизвестности.
— Да-да, — обрадовались мы, услышав что-то знакомое.
— При этом, — небрежно продолжал профессор, — мы можем поступать с Неизвестностью как с любым другим числом.
Это озадачило нас. Мы хранили молчание. Хотелось вернуться к чему-то более осязаемому. К тому же в нашем блокноте практически кончились чистые листы.
— Ваши открытия революционны! — сказали мы.
— Верно, — согласился профессор.
— Вы сделали атом, если мы правильно поняли… таким, как вам хотелось.
— Не совсем, — с грустной улыбкой проговорил Великий Ученый.
— О чем вы? — забеспокоились мы.
— К сожалению, наш анализ, при всем его совершенстве, застопорился. Отсутствует синтез.
Профессор говорил с глубокой печалью.
— Нет синтеза! — простонали мы.
Нас словно подло ударили под дых. Тем не менее наши записи теперь были исчерпывающи. Мы не сомневались, что наши читатели как-нибудь сумеют пережить отсутствие синтеза. Мы поднялись, чтобы откланяться.
— Динамика синтеза, — профессор ухватил нас за полу, — это только начало.
— В таком случае… — пробормотали мы, отцепляя его руку.
— Погодите! Подождите! — взмолился профессор. — Подождите каких-то полсотни лет…
— Да-да, конечно, — честно согласились мы. — Но свежий выпуск уходит в печать сегодня после обеда, и нам пора. Через полсотни лет мы вернемся.
— Ах, я понял! — воскликнул профессор. — Я понял, вы пишете в газету. Я понял.
— Да, — заметили мы. — И мы сказали вам об этом в самом начале.
— Правда? — удивился профессор. — Что ж, возможно.
— Статья выйдет в следующую субботу, — сказали мы.
— Она будет длинная? — спросил Великий Ученый.
— Примерно две колонки.
— И сколько, — профессор помедлил, — я должен заплатить вам за публикацию?
— Что? — спросили мы.
— Сколько я должен заплатить?
— Ну что вы, профессор…
Тут мы задумались. В конце концов, стоит ли тревожить человека, столь поглощенного своими идеалами, атомами и эманациями. Нет, нет и еще сто раз нет. Пусть лучше сто раз платит.
— Это обойдется вам, — твердо произнесли мы, — в десять долларов.
Профессор заметался среди своих аппаратов. Мы поняли, что он ищет кошелек.
— Мы так же хотели бы, — продолжали мы, — поместить вместе со статьей вашу фотографию…
— Это дорого?
— Нет, всего лишь пять долларов.
Профессор наконец нашел кошелек.
— Не возражаете, — предложил он, — если я заплачу прямо сейчас. Я очень забывчив.
— Конечно же, не возражаем, — ответили мы, вежливо попрощались и вышли.
Чувство было такое, будто мы прикоснулись к чему-то возвышенному.
— Таковы люди науки, — пробормотали мы, осматривая университетский городок. — Может, взять интервью еще у кого-нибудь из них?