– Хорошо, – хрипло сказал он.
А потом обнял меня за талию и прижал к себе так, что я могла слышать, как быстро бьется его сердце. Он прислонился своим лбом к моему, обволакивая своим теплом и знакомым, головокружительным запахом сандалового дерева и денежных купюр.
– Не боишься, что я вернулась только потому, что забеременела?
– Какая разница почему. Главное, что ты здесь, со мной.
– Звучит как не очень здравое мышление.
Он слегка улыбнулся.
– О, ты даже не представляешь насколько.
Я поднялась на цыпочки и поцеловала его. Тепло разлилось в моей груди и выплеснулось в кровь. Он придержал мое лицо и ответил на поцелуй. Медленно и мягко, но так глубоко, что я почувствовала его сердцем.
Я выдохнула ему в губы:
– Скажи еще раз, что любишь меня.
– Я люблю тебя, malyshka.
– Я тоже тебя люблю, знаешь?
Он замер, а потом издал глубокий грудной рык. Он поднял меня так, чтобы наши глаза были на одном уровне, легонько поцеловал меня в губы, а потом хриплым и почти извиняющимся тоном сказал:
– Я теперь никогда тебя не отпущу.
Я не знала, как это все так вышло. Или какими будут следующие несколько лет, да что там, дней. Или с какими проблемами мы столкнемся. Я была уверена только в одном. Идя по улице с пакетом хлеба и горой витаминов, я держала под руку одного из самых аморальных мужчин этого города…
И знала, что люблю его.
Эпилог
Кристиан
Год спустя
Тук, тук, тук.
Тишину наполняло тиканье часов и сильное любопытство, пока Саша Тейлор наблюдала за движением моего пальца на подлокотнике.
– Не думала, что снова увижу вас в моем кабинете.
– Почему?
– Люди ходят к психотерапевту – которым я, кстати, не являюсь – за советом или чтобы пожаловаться на свои проблемы. Вы не любите делать ни того, ни другого.
Я опустил взгляд на американский четвертак, который крутил в пальцах.
– Вы верите в судьбу, Саша?
– Верю.
– Почему?
Она наклонила голову набок.
– Я не религиозна, но недостаточно наивна, чтобы верить, что все вокруг можно объяснить без какого-то вмешательства извне.
– Я всегда думал, что, если буду верить в судьбу, не смогу верить в свободу выбора, – задумчиво сказал я, поворачивая монету так, чтобы от нее отразилось солнце. На ней был выбит 1955 год, а серебро затерлось и потускнело. Двадцать девять лет назад, когда я украл ее из чьего-то кармана, она оптимистично сияла. Это сияние привело меня сюда, в Соединенные Штаты, к моим жене и дочке.
Саша коснулась взглядом монеты в моей руке, а потом перевела его на кольцо на моем пальце.
– Как долго вы уже женаты?
– Год.
А точнее, триста восемьдесят пять дней. Я сделал Джианне предложение с кольцом, на одном колене и даже со вкусным ужином в придачу. Она не хотела очередной свадьбы, так что мы тихо расписались во Дворце правосудия. Я вытатуировал дату у себя на ребрах рядом с созвездием Андромеды.
– А как ваша дочь? Катерина, так ведь?
Я чуть улыбнулся.
– Мы зовем ее Кэт. Ей сейчас пять месяцев.
А точнее, сто сорок восемь дней.
– И каково вам было привыкать к жизни с новорожденным?
– У Кэт колики, она плохо спит. – Как и я. Когда она просыпалась по несколько раз за ночь, я вставал вместе с ней, иногда кормил ее из бутылочки, которую Джианна набирала заранее, и держал ее, пока она не засыпала. В начале Джианна настаивала, что она будет делать все сама, но я быстро пресек возражения. – Она похожа на мою жену. – И мне этого было достаточно, чтобы знать, что она моя.
Мою грудь распирало от мысли о них. Я проверял, где они, когда они уходили. Я знал, где они, каждую минуту. Остатки моей совести говорили мне, что это аморально, но мы все совершали сомнительные поступки для собственного спокойствия.
– А как она приспособилась к ребенку?
Вчера, когда я пришел домой, Джианна рассказывала внимательно смотрящей на нее Кэт, как готовить карбонару. Она была самой заботливой и внимательной матерью из всех, что я видел. Во время беременности она читала книгу за книгой о том, как заботиться о Кэт. Теперь она перешла на какую-то дурацкую и невозможно яркую новеллу о том, как быть самым лучшим родителем на свете.
Мало что в этой жизни я любил больше, чем наблюдать за ними.
Я их не заслуживал.
Но в конце концов, это не имело значения, как однажды сказала Саша.
– Эта монета что-то для вас значит?
Я изумленно поднял взгляд на нее. Встав на ноги, я положил четвертак на стол между нами. Стук серебра о дерево был тихим, но окончательность этого действия прогремела подобно церковному колоколу.