30 апреля
Я проснулся сегодня в холодном поту и смятой постели. Скомканное одело лежало на полу. Меня била мелкая дрожь.
Всю ночь снились какие-то сюрреалистические кошмары. Сначала я сбирался по одной лестнице куда-то вверх. Потом она обрывалась, и я падал в бездну. Какая-то черная фигура приближалась ко мне, хрипло крича "ты мой!". И тут возникала вторая лестница, и я снова поднимался и падал. Поднимался и падал.
Затем попеременно появлялись то готические соборы, то минареты. Но это были не прямые здания, а искривленные, созданные рукой какого-то безумного архитектора. Но и это не была их окончательная форма. Они то раздваивались, то искривлялись еще больше. Потом двери распахивались, и в глубине храма я увидел ту же черную фигуру. Она хрипло говорила: "Заходи! Ты мой!"
В ужасе я пытался бежать, но ноги как будто приросли к месту. А фигура в черном все приближалась и приближалась ко мне.
Затем еще более жуткий кошмар. Ватага чертей меня то прибивала к кресту, то сажала на кол. Я испытывал неимоверно жуткие боли. Но мучители лишь издевались над моими страданиями. Я был искупительной жертвой в каком-то жутком кровавом ритуале, и ведьмы приветствовали ее, воя и царапая меня ногтями.
Но и это было еще не все. Какой-то черный человек ввел меня уже мальчика за руку в храм. На алтаре лежала красивая обнаженная женщина, раскинувшая руки крестом. В ложбинку между грудей ей положили перевернутое золотое распятие, а между бедер - серебряную чащу. Затем черный священник стал читать над ней молитву по латыни. Закончив, он взял искривленный черный нож. Служки схватили меня и подняли над женщиной. Затем служитель перерезал мне горло, и моя кровь потекла по женскому телу в ритуальную чащу...
Чтобы как-то справиться с дрожью, я залпом выпил стакан коньяка. Но тут новая напасть. Опять замелькали жуткие кривляющиеся рожи. Моя квартира превратилась в какой-то ад. Горели стены и двигались на меня. Потом рожи превратились в чертей, которые стали меня толкать друг к другу.
Каким-то чудом мне удалось вырваться, и я выбежал на балкон. От свежего воздуха мне стало легче. Он вернул меня к нормальной жизни, хотя я и знал, что это всего лишь временная передышка. Галлюцинации могут повториться в любую минуту.
Потом я вспомнил, что опаздываю на работу и стал быстро собираться. Не успел я дойти до машины, как зазвонил смартфон. Это была Анжелика.
- Мне так хорошо было с тобой, папик, в ту ночь. Давай продолжим сегодня. Я снова хочу быть твоей собачкой, - сказала она, - и лаять вав-вав!
- Разве ты не на работе? - вырвалось у меня.
- Папик, какая работа. Ведь сегодня воскресенье. И у нас с тобой вы-ход-ной, - нежно пропела она.
- Тогда вечером у тебя.
- И не забудь розы. Я снова хочу быть сначала миленькой собачкой, а потом Айседорой Дункан.
6 мая
Мысли путаются в голове. Ни на чем не могу сосредоточиться. Я начинаю фразу и тут же обрываю ее. Но когда начинается вдохновение, я могу писать часами, без сна и отдыха. Словно какой-то неведомый демон водит моей рукой. Кажется, я достиг высшего пилотажа в творчестве. Писать на грани гениальности и безумия, на грани реальности и бреда. Я, словно буддист, постигаю иллюзорность этого мира и отбрасываю ее, как ненужный хлам. Как писал Ницше, "на свет все безобразное и фальшивое!" И вот теперь это безобразие я выставляю напоказ
С некоторых пор и рожи не такие безобразные, как были раньше. Они наконец-то явили мне свой настоящий облик. Да, свой облик. И это человеческие лица. Они то осуждающие, как лица моих бывших охранников, Ивана и Николая, то гордые и непреклонные, как античные статуи, то серьезные, то насмешливые, то грустные или радостные. В одном из них я узнал лицо Комнены, от него веет холодностью и решительностью.
Длинные черные шелковистые волосы, надменный лоб и рот, и черные, пронзающие насквозь глаза, холодные и режущие, как сталь остро заточенного клинка. Я знаю она предаст меня, как предала обольщенного ею Фламму, Ради власти она способна на все: на предательство, измены и преступления. Эта Макиавелли в юбке хочет, чтобы для нее плясал весь мир, а люди, как послушные рабы, выполняли ее приказы и потакали ее прихотям.
А вот и лицо загадочной Джоконды. Она сошла ко мне с портрета самого Леонардо, с той же пленительной и манящей улыбкой. Куда влечет она, какие пропасти и дали открывает ее мистический взгляд? Она смотрит на меня, как гипнотизер на своего пациента.
Вот и насмешливый скоморох, которого я окрестил, как и Шекспир. Фальстафом. Он любит скалить свои белоснежные зубы. Его голубые смеющиеся глаза так сроднились с его ртом, что поневоле ожидаешь что сейчас он выдаст какую-нибудь остроту или шутку. Иногда он строит смешные рожицы. Именно в него я угодил разок ботинком. Но он не сердится, ибо умеет прощать обиды.
Но теперь я один из них. И мне приятно их общество. Здесь нет ограничений и скованности. Все естественно и непринужденно. Иногда я пытаюсь говорить с ними, но они то ли не понимают моих слов, то ли делают вид что не понимают. Или боятся меня принять в свой круг? Но теперь я не отступлю.
Да забыл о Звере. Его голос врывается в эту идиллию и пытается разрушить ее. Он становится требовательным и властным. И снова, и снова напоминает мне, что он - мой повелитель.
Странно, что услышав его голос, моя компания тут же разбегается или прячется по углам. Какие они все жалкие трусы. Вместо того, чтобы поддержать или ободрить, забиваются в углы, зубами открывают двери шкафа и лезут туда. Потом мне приходится их выпроваживать с насиженных мест, а то войдет в привычку и тогда уже не выгонишь.
А вот и лица облюбовавшие мои бумаги. Они делают умный вид и пытаются их читать. Иногда они мешают мне своей назойливостью и любопытством. Специально для них я купил метелку, ибо их надо постоянно сгонять со стола и бумаг.
Черт! Надо на обход и закрыть на ключ дверь кабинета, а то эти лица вновь увяжутся за мной и присоединятся к другим, которые при виде меня появляются в палатах. Иногда я путаю их с больными. Но ни те, ни другие не обижаются. Видно считают меня за чудака. Кем я, наверное, и являюсь в действительности.