Всегда.
В любых вопросах. Обои, сериал, кредит — все для него и как хочет он. Мне казалось, так правильно. У нас же семья, нужно идти на уступки, компромиссы.
Прислушиваюсь. Элька не просто болтает, а учит стих. Что-то про шарики.
— «Много разной мишуры
Достаем мы с полки.
Новогодние шары
Все ж украсят елку.
Синий шар цвета небес
С радостью повесим.
Только… Только…» — запинается.
— «Только добрых ждем чудес,
Славных танцев, песен», — подсказывает ей Надежда Николаевна.
Свекровь гостит у нас. Юра привез ее присматривать за Элей. Всем удобно. Дочь под присмотром. Общается с бабушкой. Дома всегда чисто, и не нужно готовить. Мужу настолько понравилось, что он уговорил мать остаться до Нового года.
Надежда Николаевна отличная женщина. В Эле души не чает. Мы ладим. Вопреки стереотипам, отношения у нас замечательные. Она как мама. Всегда на моей стороне.
Удобно.
Оставить нас под присмотром мамы и умотать к любовнице решать наши финансовые проблемы. Мне не хочется закатывать скандалы, не хочется оттаскать его любовницу за волосы. Не хочется бежать и ловить их с поличным. Я даже не ненавижу мужа. Мне ничего не хочется. Я смертельно устала и пуста.
Угнетает то, что меня обманули и выставили дурой не первый раз. Кажется, что это длится уже очень давно. А я слепо верила, отгоняя все сомнения.
Глаза постоянно на мокром месте. Мне так плохо, но разрыдаться и нареветься от души тоже не могу. Я уже несколько часов в каком-то пограничном состоянии. Грудную клетку сдавливает все больше и больше. Дышать трудно. Господи, как же мало воздуха.
Десять лет жизни летят в черту.
Не хочу его видеть.
Просто пусть исчезнет из моей жизни навсегда. Не хочу разговаривать, выяснять отношения и что-то решать. Я не умею скандалить. И не хочу.
Поднимаюсь с тумбы, заглядываю в зеркало. Губы до сих пор красные от поцелуев. Не знаю, что чувствую к этому парню. Просто все его порывы в мою сторону сейчас кажутся очень честными и открытыми, в отличие от мужа, которому я доверяла всю жизнь.
Беру пакет с кроликом для Эльки. Прячу его в верхней полке в прихожей. Там она его не найдет. Иду на кухню.
Свекровь моет посуду, на столе на противне остывают пирожки. Элька на диване повторяет стих.
— Мама пришла! — довольно улыбается. Целую дочь в макушку, сажусь с ней рядом. Обнимаемся. — А бабушка пирожки испекла, с картошкой, с капустой и с яблоками. — Я помогала. Вот это мои, — указывает на противень.
— Умница. Вкусно, наверное, — улыбаюсь.
— Да, попробуй мои.
— Обязательно попробую с чаем.
— Кристина, ты сегодня рано, — свекровь вытирает руки и ставит чайник.
— Так вышло, — развожу руками.
— Что-то случилось? — спрашивает Надежда Николаевна. Наверное, все написано на моем лице. Но рассказывать я не стану. Не хочу. Мне почему-то дико стыдно, оттого что мне изменяют. Словно это моя вина. Все мы хотим, чтобы наша семья казалась идеальной. Кому-то изменяют, у кого-то две семьи. А у нас не так. У нас все хорошо и идеально. Потому что именно мы, женщины, которых не предают. И когда наши иллюзии рушатся, то становится стыдно. Начинаешь копаться в себе и искать недостатки.
— Все хорошо.
— А я стих выучила, — хвастается Элька. Вырывается из моих объятий, встает ногами на диван. Театрально взмахивает руками и улыбается, начиная рассказывать:
— Какая молодец! — хлопаю в ладоши, а самой хочется рыдать. Прорывает. Кусаю губы и не могу сдержаться. Этот детский праздничный стих действует на меня, как последняя капля. Не будет у нас новогодней сказки. Сломалось все.
— Это баба Надя научила.