Матерно выругавшись, Воронцов пнул тормоз и, заранее зверея, выскочил из машины.
Девка попыталась было улизнуть, но он сноровисто ухватил ее за грязные патлы и под одобрительными взглядами торгашей, поволок к ободранной двери опорного пункта.
Второй раз она попыталась удрать, когда он доставал ключи, но Воронцов так дернул ее за волосы, что чуть не порезал себе пальцы и, распахнув дверь, пинком отправил в темное, воняющее окурками, потом и блевотиной нутро.
Первое, что он сделал в кабинете, — это влепил ей здоровенную оплеуху, отчего она свалилась на линолеум цвета дерьма, мелькнув ногами в рваных колготах.
— Что же это ты делаешь, дрянь?! — он собрал в кулак у ее горла серую, грязную майку и рывком вернул в вертикальное положение. — Ты что здесь болтаешься, ты чего не урыла отсюда? — Он швырнул ее на драный дерматин дивана образца 37-го года. — Ты знаешь, что я делаю с такими, как ты? — Дыша ночным, ментовским перегаром, он навис над ней, зная, что глаза его белеют. Все это было давно отработанной мизансценой конторского театра масок. — Я отвожу таких, как ты, за город и закапываю в посадке, чтобы не срали на моей территории! — Он влепил ей еще одну оплеуху, и в мутном свете голой лампочки, красно-желтая маска клоуна проступила на ее лице, в затхлом воздухе повис запах страха. Вдруг ее губы расползлись, как в клоунской ухмылке, из крепко зажмуренных глаз, обведенных белыми кругами, потоком хлынули слезы, и она разрыдалась в голос, некрасиво распяливая рот. Воронцов опешил. Это не были слезы прошмондовки, которые текут, как вода из крана, это не была наигранная истерика уличной лахудры, — это был горький плач тяжело обиженного ребенка. У Воронцова задрожали руки. Он растерянно посмотрел на них и спрятал за спину. У него не было детей, и он не любил детей. Но он понимал, что сделал сейчас что-то нехорошее, неправильное. А делать нехорошее было не по его правилам, он не мог жить без самоуважения. От стыда, от непонимания, как овладеть ситуацией, он разозлился еще сильнее — на себя, на весь этот проклятый мир, в котором приходится бить детей, и заорал: — Заткнись! — Потом, злобно хлопая дверцами шкафов, он разыскал покрытую пылью бутылку с остатками «Шартреза» и сделал то, что по его понятиям было самым уместным — набулькал в стакан и сунул девчонке в руки.
— Пей! — Она схватила стакан от страха и, повинуясь окрику, но пить самостоятельно не смогла, и ему пришлось поддержать посудину за донце. Потом он сел напротив нее на полуразвалившийся стул и спросил. — Ты откуда, вообще, здесь взялась?
— Из больницы.
— Из какой больницы?
— Из психиатрической.
— А как ты туда попала?
— Из детприемника.
— А как ты попала в детприемник?
— Менты привезли?
— Почему привезли?