Какую память он оставит о себе потомкам? Что напишут о нем летописцы? Верный слуга, преданный душой и телом королю и стране? Сомнение закралось в душу. Амрод смахнул бутылку со стола и уронил голову на руки. Он всегда любил простые, привычные вещи, ясные и скорые решения, открытые речи и пение воинских рогов. Вот только сомнения…
Жанрениец внезапно поднялся, обул сапоги и набросил плащ. Стоило Амроду выйти в коридор, как Кхерн тут же присоединился к хозяину и следовал за ним вплоть до комнаты куртизанок. Лишь эти чаровницы были способны заставить военачальника не думать.
После того как Амрод скрылся в апартаментах куртизанок, Кхерн не стал задерживаться у дверей этой комнаты. Магия вымотала его, и полуночник Мандиго с радостью сбросил с себя личину телохранителя, чтобы вернуть привычный облик.
Он вернулся в комнату полководца, где в темных уголках ждали хозяина невидимые Танцоры. Чтобы осуществить столь сложное колдовство, Мандиго задействовал десяток лучших Танцоров. Ему пришлось обратиться к тонкой и дорогостоящей магии Затмения. Однако результат стоил той боли, что сейчас тисками сжимала виски мага. И пусть Амрод отдыхает в обществе куртизанок. Подобно Верховному Литургу, он станет плясать под дудку магов. Мандиго собрал своих Танцоров, наслаждаясь мыслью, что наконец-то война стала ежедневным уделом всех тех стран, которые всегда считали Магическую криптограмму некой заурядной и никчемной организацией. Он и его друзья так близки к цели, их усилия близки к завершению. И уже через несколько недель маги станут новыми императорами.
— Он просыпается, — сказал чей-то голос рядом со мной.
— Он нас слышит? — подхватил другой голос.
— Думаю, да, — предположил третий.
Я открыл глаза. Изображение плыло, чувства отказывались служить. Бревенчатый потолок, соломенный матрас, эфес Тени в руке. Я лежал на кровати. Оршаль, Амертина и Арбассен сгрудились у изголовья. Амертина погладила мою руку, которую держала на своих коленях.
— Как ты себя чувствуешь? — спросила черная фея.
— Эхидиаза? — ответил я вопросом на вопрос.
— Она умерла, — признался Арбассен.
Я повернул к нему лицо.
— Умерла?
— Неужели ты ничего не помнишь? — вмешался Оршаль.
— Помню, — признался я. — А Эвельф?
— Она с хозяином таверны.
Эхидиаза.
Ее имя жгло душу, словно раскаленное железо. Никто не мог заставить меня забыть хореографа. Я буду жить без нее с воспоминаниями о ней.
— Где мы? — Я попытался приподняться на локтях.
— В Лорголе, — ответил Цензор.
— Как давно?
— Уже три дня. В городе по-прежнему хозяйничают жанренийцы. Проводники не пожелали покинуть болота. Благодаря их жертве, мы смогли добраться сюда. Мои Танцоры охраняют эту таверну, жанренийские патрули, проходящие по улице, видят лишь разрушенный фасад…
— Агон, — вмешался Оршаль. — Сражение проиграно.
Я уронил голову на подушку.
— Расстриги уничтожили всех, кто находился в Адельгене.
— Он говорит о казненных монахах, — прошептала Амертина.
Я повернулся к черной фее:
— А что аккордники?
— Будь терпелив. Поспи еще немного. Затем мы соберем совет.
— Совет? Мы… я пожертвовал тысячами людей, все они канули в болотах. Бароны наверняка откажутся от мысли выступать, а вы хотите держать совет? Амертина, дай мне мою рубаху.
Она молча повиновалась и несколькими минутами позже, поддерживаемый Арбассеном, я уже спускался на первый этаж. Оказавшись в общем зале, я рухнул на первый попавшийся стул. В этой же комнате находились и Аракнир с Малисеном. Дождь барабанил по закрытым ставням.
Мы сидели за столом: Эвельф, Амертина, цензор, гном, эльф и Оршаль, чье лицо оставалось донельзя мрачным.
— Ну что же, — вдруг заявил я, — уж если мы должны держать совет, то сделаем это прямо сейчас. Если кто-то хочет высказаться, то пусть так и поступит.
Мой сарказм не ускользнул от присутствующих. Первым заговорил Арбассен:
— Ладно, Агон. Давай подведем итоги, согласен? В настоящее время Амрод в растерянности.
Я приподнял брови. Арбассен заметил мой жест, но продолжил:
— Когда пал Адельген, он стянул три четверти своих войск к границам Рошронда. Мы не знаем, какой договор связывает его и Литурга, но, очевидно, ни один из них не намерен его соблюдать.
— Какая радость! — Я повернулся к Оршалю, который задумчиво поглаживал подбородок.