— Во имя короля, — выкрикнул какой-то солдат, — уж не собираются ли они развести костры!
Однако этот факт не вызывал сомнения. Под взглядами остолбеневших крестьян литургийцы проворно сложили три пирамиды из бревен, после чего викарии в рясах принялись тыкать пальцами в мужчин и женщин, которых их помощники тут же выводили вперед. Жанренийский сержант окончательно потерял терпение, когда монах указал на его невесту, которую потащили к будущему костру. Один из солдат повернулся к начальнику и прошептал:
— Сержант, мы не можем позволить им жечь людей!
Впервые в жизни жанренийский сержант решил ослушаться полученного приказа. Вместе со своими людьми он подошел к пирамиде из бревен и, обратившись к ближайшему викарию, заявил:
— От имени Жанрении и ее законов я требую, чтобы вы покинули деревню и оставили в покое ее жителей!
Викарий удивленно посмотрел на солдата, затем повернулся к собратьям в капюшонах. Один из них приблизился к сержанту и ледяным голосом произнес:
— Солдат, эта деревня принадлежит Святой Литургии. Осмелишься ли ты бросить ей вызов?
— Да, если хоть кто-нибудь из вас коснется этих людей.
— Братья, — крикнул викарий, — этим солдатам также место на костре!
И литургийцы тут же набросились на жанренийцев. В одно мгновение площадь превратилась в место сражения, сопровождаемого испуганными криками крестьян. Под натиском многочисленных противников солдаты отступили к паперти церкви, затем их прижали к тяжелым бронзовым дверям. Сержанту со своими подчиненными пришлось укрыться в храме. И та и другая сторона понесла существенные потери. Жанренийцы потеряли двенадцать человек, литургийцы — в два раза больше. Но инквизиторы, прибывшие сжечь деревню, не обращали внимания на погибших. Их священная миссия должна быть исполнена любой ценой, и как можно скорее. С угрожающими улыбками на лицах монахи приступили к расправе.
Бессильные что-либо предпринять, забаррикадировавшиеся жанренийцы слушали страшные крики людей, сжигаемых заживо. Эти крики мешались с черным дымом, устремляющимся к небесам. Когда пришла очередь невесты сержанта, никто из солдат не произнес ни слова. Сжав зубы, они заставили себя досмотреть страшный спектакль до конца. Они этого не забудут, их месть будет жестокой. Невеста сержанта умерла от удушья раньше, чем пламя костра коснулось ее шерстяного платья. К ночи от деревни уже ничего не осталось. Литургийцы покинули ее, и опечаленные жанренийцы рассеяли прах сгоревших по ветру…
Этот инцидент положил начало вражды между литургийцами и жанренийцами. Словно слепой кровожадный зверь, Инквизиция обрушилась на форпосты жанренийских войск. Ее жестокость превосходила все границы разумного. Столкновения происходили все чаще, и в основном их провоцировали литургийцы. Положение ухудшалось с каждым днем. Небо Рошронда окрасилось в серый цвет, ветер разносил по окрестностям пепел несчастных, сгоревших на костре. Ни одна деревня не избежала визита инквизиторов.
Ургеманцы снимались с насиженных мест, пускались в дорогу, укрывались в лесах.
Амрод не знал, как вырваться из тисков, которые денно и нощно сжимали его череп. Он прогнал прочь цирюльников и врачей, не способных справиться с болезнью, и решил присоединиться к своим войскам на границах Рошронда. Не привлекая лишнего внимания, полководец прибыл в один из передовых лагерей армии и обосновался там со своей свитой, дожидаясь встречи с представителями Княжеских областей и Модеенской марки.
Жанренийцы не узнавали своего начальника. Амрод так сильно похудел, что пришлось выковать новые доспехи, чтобы он мог появляться перед солдатами. Его по обыкновению тщательно выбритое лицо заросло густой, кудрявой, плохо подстриженной бородой. Глаза командующего потухли, теперь в них читалась лишь сильнейшая усталость. Он не желал больше никого видеть, кроме своего телохранителя. Он даже отказался принять эмиссаров, присланных королем Жанрении, повелев разместить этих знатных людей на самом затрапезном постоялом дворе Лоргола.
Однако Амрод согласился встретиться в своем шатре с иноземными послами. Прибывшие дипломаты были чрезвычайно удивлены тем фактом, что не могут поприветствовать командующего за ужином. Заинтригованные и одновременно немного испуганные послы миновали занавес, закрывающий вход.
Один-единственный факел, воткнутый прямо в землю, освещал шатер. Амрод восседал на грубо сколоченном троне, по обеим сторонам которого возвышались два огра, держащие на поводках огромных черных псов.