Феи снова загомонили:
— Лерсшвен, дорогой Лерсшвен. Найди ее, приведи ее…
— Мы все обсудили…
— Без нее мы не станем ничего делать…
— Мы слишком рискуем…
«Чтоб вам пусто было, — подумал Лерсшвен. — Опять бесконечные страхи и причитания, они счастливы, что могут обрести могучую союзницу, свалить на нее основную работу». Черная фея Агона — превосходный предлог, чтобы отказать фэйри в его просьбе. Необходимость наделить душой мертвый камень приводила фей в ужас. Они боялись потерпеть неудачу, но, прежде всего, боялись боли. Словно прочитав мысли Лерсшвена, феи снова затянули:
— Не думай, что мы боимся…
— Не то чтобы боимся…
— Ты найдешь ее. Она поможет. Она сможет произвести на свет души, оживить старые камни, и ты будешь доволен.
Фея, которая произнесла последнюю фразу, вскочила и яростно забила крыльями.
— Теперь мы должны покинуть тебя, — сказала она.
— И поскорее, — добавили ее подруги.
— Мы и так слишком долго оставались в этом месте, — заявила еще одна.
Лерсшвен молча склонил голову, он был озадачен неожиданной просьбой. Феи принялись отталкиваться от стены галереи крошечными сморщенными ручонками. Лодка медленно заскользила по водам подземной реки и растворилась в темноте.
Затменник со злости стукнул кулаком по корме. «Гадюки…» — прошептал он. Они не оставили ему выбора, он должен схватить Агона. Лерсшвен вспомнил, как он прибыл в Лоргол вместе с аккордником и его черной феей. Если бы он только знал… Он потерял столько времени! Маг погладил Танцора и пересадил малыша на плечо. Он должен торопиться. Ассамблея соберется со дня на день. И к этому моменту он должен быть во всеоружии.
X
Я больше не покидал чердак. Теперь вся моя жизнь сосредоточилась в стенах этой большой пестрой комнаты, вдали от ярости улиц. Огонь в камине дарил свет и тепло, мы были совсем одни: Амертина, Тень, Танцор и я.
Боэдур со своим органом вернули мне вкус к музыке, и я вновь взялся за цистру. Сначала я довольствовался веселыми бесхитростными мелодиями, старясь скрасить наши долгие вечера. Затем постепенно стал стремиться к большему, принялся искать в нотах глубинный смысл, магию Аккордов. Я хотел припомнить все уроки Мелодена. Я учился зажимать струны совершенно особым образом, учился управлять музыкой, не позволяя звукам захлестнуть мой разум. И вот через несколько дней я понял, что для совершенствования своего мастерства должен попытаться проникнуть в сознание другого человека…
Совершенно неожиданно Амертина предложила свое сознание. Подобная перспектива ужаснула меня. На протяжении целого дня я бродил по чердаку с цистрой в руках, но не мог извлечь из инструмента ни единого звука и решился обратиться за советом к Тени. Она нашла верные слова, сумела убедить, что осторожная попытка не угрожает целостности разума Амертины. Но рапира посоветовала действовать крайне осмотрительно. Она не хотела этого говорить, но в тайне опасалась, что я могу ранить рассудок ее матери, черной феи.
Когда наступил вечер, я все-таки решился и попросил Амертину устроиться рядом со мной. Она подчинилась и улыбкой пригласила приступить к игре.
Начал я с темы моего детства. Минута растерянности, а затем пальцы уверенно, без дрожи, запорхали по струнам. Постепенно в мой мозг закрались странные звуки, перекрывающие голос цистры. Резкая неприятная какофония, словно победоносная вражеская армия, вторглась во владения моего разума. Я тотчас ощутил настоятельную потребность играть быстрее. Мои пальцы проворно зажимали струны, я брал самые смелые и сложные аккорды. Какофония испуганно отпрянула, стала тише. «Аккорды усмирят любой посторонний шум, любые звуки, что рождаются в мозгу людей», — утверждал Мелоден.
Сознание Амертины обрело гармонию. Теперь каждое воспоминание черной феи соответствовало определенному звуку и слышалось вполне отчетливо. Но я чувствовал, что не могу двигаться дальше. Неверная или пропущенная нота порождала жалобный скрежет. Я старался держать музыкальный строй, тщательно структурировать мелодию. Но я был не в состоянии услышать все воспоминания и мысли Амертины. Доступными оказались лишь некоторые фрагменты памяти пожилой женщины. Я напряг слух, и передо мной проплыли картины недавнего прошлого, нашей повседневной жизни на чердаке. Управлять мелодией становилось все труднее и труднее. Еще один неверный аккорд, и изображение распалось на тысячу разрозненных фрагментов, издало пронзительный вопль, который резанул по барабанным перепонкам. Я отпустил последнюю струну и открыл глаза. Амертина внимательно смотрела на меня, ее лицо было безмятежным.