Часовые на бастионах открыли огонь и подняли тревогу. Через несколько секунд к редутам отовсюду сбежались штатские. Глаза у всех были ошалелые, но ни один не забыл прихватить винтовку. Даже раненые, которые еще держались на ногах, выбрались из коек в банкетном зале. Под стенами резиденции кипело море голов и блестела сталь оружия. Авескийские рожки звали к наступлению. Артиллеристы выдвинули вперед тяжелые пушки.
Пули тучами свистели над укреплениями, залпы крупной картечи били в стены, а у ворот бурлили горожане, громя деревянные створки камнями, топорами, огнем и сталью.
Осажденные под командованием во Трунира поливали зулуйсанцев ровным, частым винтовочным огнем. Вонарские пули находили цель, и туземцы падали десятками. Наконец толпившиеся у ворот были частично перебиты и бежали, атака захлебнулась.
По меньшей мере дюжина защитников была убита или тяжело ранена. Раненых - некоторые из них неизбежно должны были умереть через несколько часов или суток - перенесли в банкетный зал, а убитых без проволочек похоронили. Откладывать похороны не позволял климат.
Еще несколько дней - и осажденные привыкли к грому тяжелых пушек, свисту ядер и разрывам снарядов. Дети играли или занимались в учебной группе, женщины меняли бинты и отгоняли мух от пациентов госпиталя или собирали топливо во дворе, не смущаясь постоянно пролетающими над головами ядрами и пулями. Некоторые из них попадали в цель, но прятаться особого смысла не имело, потому что даже прочность кирпичных стен не спасала от артиллерии. Время от времени зулайсанцы повторяли попытки штурма, подобные первой, и их так же отбивали ружейным огнем. Обе стороны несли большие потери. Между атаками устанавливалось тревожное затишье, прерываемое частыми похоронами. Жизнь слегка разнообразили личные неудобства и лишения. С каждым днем становилось все хуже.
Маленькое кладбище за банкетным залом быстро росло, а госпиталь был забит до отказа. Кроватей не хватало, многие раненые лежали на плащах, расстеленных на каменном полу. К концу первой недели провизия еще была, но вода без конца расходовалась на тушение пожаров, зажженных огненными стрелами, и во Трунир распорядился ввести пайки. Отныне купание стало недоступной роскошью, и тяжесть жизни в осажденной резиденции увеличилась стократ.
Жара не спадала, над головой из ночи в ночь пылали красные облака, и вонарское хладнокровие стало сдавать. Недостаток воды, вместе с разнообразными тревогами и несчастьями, заставил кое-кого обратиться к спиртным напиткам, в которых недостатка не было. Ссоры с рукоприкладством, и без того возникавшие время от времени, резко участились, когда в конце недели у курильщиков подошли к концу запасы табака. После того, как за один день двое укрывшихся в резиденции железнодорожников были избиты до беспамятства, во Трунир приказал строго наказывать скандалистов, но эта мера не помогла, и ссоры становились все чаще, особенно между женщинами. Мадам во Лосикс расцарапала лицо мадам Миетт, когда последняя отказалась выполнить ее просьбу перестать хрустеть суставами. А когда мисс в'Эрист пустила своего любимого лесного младенца прогуляться по обеденному столу, мадам Джумалль открыто призналась в намерении совершить Детоубийство.
Однако все эти сложности, как ни трудно было их переносить, побледнели и забылись, когда у троих детей, один за другим попавших в банкетный зал, обнаружились несомненные признаки холеры.
Гочалла Ксандунисса сидела у письменного стола в своей опочивальне в УудПрае. Открытый дневник и приготовленное письмо лежали перед ней, но правительница смотрела не на них. Ее невидящий взгляд был устремлен в стену. Женщина не двигалась и не мигала. Так она сидела уже два часа, и если бы кто-нибудь увидел ее со стороны, он легко мог бы усомниться, здорова ли правительница Кандерула. Но на самом деле ум ее лихорадочно работал, воспоминания и размышления крутились в голове, сменяя друг друга и бесконечно повторяясь. Так проходили целые дни с тех пор, как она узнала о побеге дочери. Так продол жалось бы и дальше, пока рассудок не помутился бы, не выдержав напряжения.
Стук в дверь вырвал несчастную гочаллу из оцепенения.
Вернулась. Пришла ко мне.
– Войдите, - произнесла она голосом, каким могла бы, говорить статуя.
Дверь отворилась. Паро протянул ей конверт на подносе.
Она написала. Раскаивается. Ищет примирения. Она недостойна прощения, но если я увижу искреннее раскаяние, буду снисходительна.
– От гочанны, - заметила она вслух. - Ты получил письмо из ее рук? Она в УудПрае?
Паро изобразил знак отрицания и жестами показал, что посланец прибыл из города и тут же уехал обратно.
Ксандунисса приняла письмо, ничем не выдав оживления.
– Оставь меня, - приказала она, и Паро исчез. Теперь, когда гочалла осталась одна, лицо ее вспыхнуло. Дрожащими пальцами сломала печать. На черном воске, заметила она, отпечатан знак уштры. У гочанны не было такой печати. Жар в сердце сменился холодом. Развернув письмо, Ксандунисса первым делом поискала глазами подпись. Вместо подписи внизу страницы стояла еще одна уштра и число двадцать два: символ буквы «ахв» авескийского алфавита и первая буква имени Аона-отца. Письмо пришло из ДжиПайндру.
Не от Джатонди.
Пора бы ей уже быть умнее. Пора оставить глупые надежды. Гочалла глубоко вздохнула и начала читать.
Лучезарной гочалле Кандерула…
Простое приветствие, не украшенное титулами и славословиями. Совсем не похоже на прошлое послание ВайПрадхов.
Это посылают тебе Сыны Отца.