— Мать вашу девственницу! — изумилась за спиной Виктора Тина.
Впрочем, и не в первый уже раз, ди Крей не услышал в ее голосе и отзвука страха. Одно лишь восхищение, быть может, даже восторг, но и только.
«Хорошо сказано! — отметил он мысленно, окончательно приходя в себя и оборачиваясь к девушке. — И где бы тебе, милая, обучиться таким вычурным идиоматизмам? Ну, не в приюте же, в самом-то деле, или все-таки там?!»
— Нравится?
— А вам нет? — Она не задиралась, нет, она просто жила внутри диалога и отвечала, как дышала.
«Вот так…»
— Мне — да, — сказал он вслух, оценивая новую красоту Тины, девушка едва не светилась от переполнявших ее чувств, и Виктор поймал себя на том, что непроизвольно щурится. — Нравится, но…
— Ах, оставьте, Виктор! — отмахнулась Тина жестом, какому позавидовали бы многие коронованные особы. — На вас не угодишь, право слово! Все вам не так!
— Это что? — прервала ее на полуслове внезапно вывалившаяся в затишье из снежной кутерьмы, по-прежнему клокотавшей по ту сторону призрачной стены, дама Адель, но и эта особа контроля над собой, похоже, не утратила. — Это мы где? Я сплю?
— Ну, не знаю! — пожал плечами Виктор и посмотрел на Ремта, его встревожило вдруг то обстоятельство, что маршал все еще стоит, как стоял, «бессмысленно» уставившись в пространство.
«В прострацию впал или как?»
— Впечатляет! — сказал в спину ди Крею мэтр Керст. Странно, но, кажется, и на него чудо не произвело никакого эффекта. Есть и есть. Любопытно, но не более. А вот Виктору и Ремту…
«Черт!» — вспомнил отвлекшийся было Виктор о маршале и понял наконец, на что смотрит его не вполне материальный напарник.
Там, впереди, не более чем в двадцати метрах от мастера Ремта, усматривалось нечто, как бы намекавшее своими очертаниями на огромных размеров человеческую фигуру. Словно бы сгустившееся сумеречное мерцание, игра света в предвечернем осеннем воздухе, причуда восприятия, отчего-то запечатлевшаяся в памяти…
Виктор моргнул, и образ исчез. Тогда, повинуясь скорее интуиции, чем здравому смыслу или знанию предмета, ди Крей чуть повернул голову, скосил взгляд и снова увидел мужчину, одетого в нечто наподобие мантии или, может быть, закутанного в тогу. Впрочем, и на этот раз фигура более угадывалась силой воображения, нежели открывалась взгляду.
«Ад и преисподняя!» — не успел Виктор как следует рассмотреть призрачную фигуру, как рядом с «мужчиной» появилась в колеблющемся неверном свете магического круга еще и «женщина».
Тень тени, отблески лучей закатного солнца на тонких нитях паутины, все что угодно, но Виктор мог бы поклясться под присягой, что видит перед собой мужчину и женщину, какими бы призрачными они ни казались и кем бы ни являлись на самом деле.
Глиф! — позвал мужчина, его «голос» возникал прямо под сводом черепа и походил на дальнее тяжелое эхо, на отзвук бури, на раскаты грома, прокатившегося минуту назад.
Отец!
Ди Крей повернул голову, ориентируясь на «голос» ребенка. Крошечная девочка в красных платьице и колпачке уже выбралась у Тины из-за пазухи и, опираясь одной рукой на узел шерстяного шарфа, другой махала призрачным фигурам. Любопытно, что миниатюрное создание снова заговорило на цветной речи, но на этот раз Глиф не произносила звуков древнего языка вслух, она их «продумывала». Однако «думать» так громко не умел, кажется, никто из ныне живущих. Во всяком случае, книжное знание — как привычно вспомнилось теперь Виктору — утверждало, что такие допотопные умения, как мысли вслух, ушли в небытие вместе с теми, кто ими владел.
«Мысли вслух! Ну, надо же! Или рафаим совсем не те, за кого мы их принимаем?»
Отец!
Глиф, — вступил в разговор третий голос, такой же бесплотный, как и первые два, но скорее все же женский, чем мужской. — Игра окончена, детка, ты дома. И ты снова выиграла. Гроза твоя!
Моя! Моя! — захлопал в ладоши ребенок, пушинкой взмывая в воздух и стремительно увеличиваясь в размерах. — Гроза моя!
Одна! — поспешил уточнить «мужской голос».
Моя!
Зрелище было не для слабонервных, но никто из присутствующих, кажется, не дрогнул. С разными чувствами — с удивленным восхищением, как сам Виктор, или с разочарованием, переходящим едва ли не в злобное раздражение, читавшееся на лице Тины, — все они наблюдали за фантастической метаморфозой, творившейся прямо на их глазах. «Крошка» Глиф парила в наполненном золотым мерцанием воздухе, она стремительно увеличивалась в размерах и одновременно теряла вещественность, превращаясь в призрак себя самой: огромная и едва улавливаемая напряженным зрением фигура под стать первым двум.