Двигались почти до рассвета, так что Тина, едва способная держать глаза открытыми, смутно помнила, как добрались они до какой-то укромной лощины, спрятавшейся среди поросших лесом сопок. Ди Крей, прекрасно понимавший, по-видимому, в каком она состоянии, снял Тину с лошади, постелил ей под кустом давешний плащ, уложил на него, обращаясь с ней, как с малым ребенком, подложил под голову какой-то узел, накрыл другим плащом и оставил спать. Так что того, как разбивали бивак, Тина уже не запомнила, погрузившись в сон без сновидений.
Разбудила ее Глиф. Где обреталась пигалица все это время, Тина не знала. Преклонив колено перед лордом де Койнером в тот памятный день, девушка выпустила Глиф «на волю», и потом — даже и в узилище — очень волновалась, опасаясь, чтобы с крошкой не случилось ничего плохого. И вот Глиф нашлась, как, впрочем, и прежде, сама собой.
— Девочка! — щекотно шептало прямо Тине в ухо крошечное создание. — Девочка! Девочка! Де-во-чка! Не спись! Про…сн…и…сь!
Длинные слова или не давались Глиф вовсе, или требовали от нее невероятных усилий.
— Не ори! — шепнула Тина и, открыв глаза, попробовала определиться с тем, где она и как. Получалось, что голова — несмотря даже на злоупотребление «сольцей» — ясная, и память работает «как родная».
Тина находилась в каком-то укромном месте — деревья, кусты, огромные ледниковые валуны и покатое плечо сопки неподалеку, — вероятнее всего, в той самой лощине, куда привел их на рассвете ди Крей. А сейчас солнце, перевалив через дневной перелом, склонялось к западу. Света, впрочем, вполне хватало. Это все еще был день, а никак не вечер. Маленький костерок почти не дымил, а языки пламени едва виднелись в пронизанном солнечными лучами воздухе. Было тихо, тепло и уютно. Тихонько «переговаривались», пофыркивая, дремлющие среди деревьев лошади, потрескивали едва слышно веточки в костре, попыхивал парком медный чайник, подвешенный над огнем. А вот ди Крей, сидящий у костра, был похож на статую. Недвижим, безмолвен…
«У тебя есть знакомая фея?» — спросил тогда ди Крей.
«Я не знаю, кто она», — ответила Тина.
«А что, если он нас услышит?»
— Тсс! — шепнула она и, подняв руку, подхватила кроху с плеча, побыстрее спрятав ее под полу плаща.
После этого она потянулась, «просыпаясь», и села на импровизированной постели. Ди Крей оглянулся через плечо, посмотрел на Тину коротко, усмехнулся, найдя, по-видимому, ее вид обнадеживающим, и кивнул, здороваясь.
— Доброе утро, милостивая госпожа!
— И вам того же, господин ди Крей! Однако солнце в третьем послеполуденном часу, не так ли?
— Утро наступает тогда, когда наступает.
— Хорошо, — не стала спорить Тина. — Как скажете. А на завтрак у нас что?
— Окорок, сыр и хлеб, вино и травяной чай.
— Вы? — нахмурилась Тина, которую почему-то смутила мысль, что ди Крей копался в ее вещах.
— Ни в коем случае! — поднял перед собой ладони уже полностью обернувшийся к Тине ди Крей. — Ваших запасов, милостивая госпожа, я не касался. Даже не заглянул в ваш мешок, хотя соблазн, чего уж таиться, был. Но я оказался выше этого, — улыбнулся он. — Лес полон чудес, а этот в особенности. Реликтовые леса Подковы похожи, но только похожи на леса равнин.
Тут он был прав. За время пути через горы Тина успела обратить внимание на то, что не все представляющиеся — на первый взгляд — знакомыми растения на самом деле являются тем, чем кажутся. А разнообразие трав, цветов, мхов и папоротников вообще поражало воображение. Половины этих растений Тина не знала вовсе, а многие другие помнила только по гербарию.
Книга была большая — ин-фолио — и очень толстая, в темном с вытертой позолотой кожаном переплете. На каждой странице помещались аккуратно вклеенное высушенное растение, лист, цветок, стебель, реже — корешок, цветной рисунок этого растения, выполненный с удивительным мастерством и даже изяществом, и описание: приметы, места произрастания, особенности сезонных изменений и, разумеется, способы применения, иногда много, а иногда — нет. Тина вспомнила страницы… Тончайший, высочайшего качества пергамент, запах сухих растений, ровные строчки каллиграфически выписанных букв, изумрудная зелень, золото, киноварь и кобальт, сурик и охра рисунков, тихий голос, называющий растения и рассказывающий…