Елена Сергеевна, не отвечая, обратилась к студентам:
— Моя цель, господа, достигнута: вы сами слышали лично от господина полицеймейстера, что стеснение, которое вы испытываете, вызвано не моими действиями, и я не преследую в этом случае никаких корыстных целей…
Молодежь зашевелилась, загомонила.
— Помилуйте! Кто же сомневается?
— Университет знает вас не первый год!
— Но как же мы теперь устроимся с товарищами?
— Ведь ждут!
— На улице, под дождем!
— Скандал может выйти!
— Человек десять я могу принять в директорскую ложу, — сказала Савицкая, — ну а в остальных, уж извините, — оказывается, — я не властна… Постарайтесь войти в соглашение с господином полицеймейстером.
Но Брыкаев поднял обе ладони щитками, точно архиерей, благословляющий народ.
— Я ничего не могу, господа, — я тоже не своею волею командую, у меня есть свои предписания… Меры городской безопасности…
— Вы напрасно спешите отказывать, полковник, — спокойно остановил его один из студентов — длинный, тонкий, задумчивый человек с профилем молодого Дон Кихота, освещенным синими глазами тяжело, покорно и сознательно больного. — Мы ничего не просили у вас.
Брыкаев посмотрел на студента, ничего не сказал, но запомнил его физиономию.
— Да и не просим! — зароптали другие.
— Слишком много чести!..
— Мы желали объясниться с госпожою Савицкою, потому что привыкли ее уважать…
Брыкаев пропускал мимо ушей неприятные возгласы, всплывавшие на ропоте, будто пена на сердитом потоке, с невозмутимым лицом человека, видавшего всякие виды и стоящего настолько выше непокорной толпы, что для нее у него нет ни глаз, ни ушей, ни ответа.
— Итак, — обратился он к Савицкой, — насколько я могу понять, инцидент исчерпан? Вы не нуждаетесь более в моей помощи?
— Помощи вашей я и не просила, — холодно оборвала его директриса, — мне нужны были ваше присутствие и личное свидетельство, совсем не ваша помощь.
— Браво, Савицкая! — громыхнул незримый бас.
Молодежь окружила Елену Сергеевну, жала ее руки, кланялась, благодарила. Брыкаев нашел момент удобным, чтобы удалиться с честью. С тонкою улыбкою на усатом лице он отступил от группы, лихо повернулся па каблуках и вышел из фойе, высоко неся голову и оглашая коридоры тем особо шикарным звяканьем шпор, которым щеголяют только жандармы и полицейские, любящие напоминать и людям, и самим себе, что они когда-то были настоящими кавалеристами.
В успокоение молодежи Савицкая обещала предоставить шестое представление «Крестьянской войны» в пользу недостаточных студентов университета. Депутация ушла восхищенная, осыпая директрису возгласами благодарности и восторга. А подле Елены Сергеевны очутился хмурый, озлобленный Риммер.
— Я боюсь, Елена Сергеевна, — заговорил он поспешно и возбужденно, — у нас в театре скандал готовится.
— Очень может быть, — сказала она вялым голосом.
— Студентов в ложи не пускают, стоять в проходах не позволяют, — а между тем на галерее и в купонах такая сволочь понабралась, что я подобной у нас в театре и не видывал. Человек пятнадцать. Это все — «Истинно-русский Обух»… Самые погромные рожи.
— Если у них есть билеты, что же мы можем сделать? Ну предупредите полицию.
— Помилуйте. Брыкаев только усами шевелит да в глаза смеется… Тут что-то не чисто. Нет, будь что будет: пока что, я уж своими средствами. Состав капельдинеров на верхах утроил, — всех туда послал, которые поздоровее. Чтобы — чуть скандал — хватали молодчиков и — за шиворот — в коридор.
— Смотрите, чтобы свои от усердия не устроили скандала хуже чужих.
— Нет, там у меня контролер умный.
— Кто такой?
— Новенький: Аристонов.
— Это — которого Берлога рекомендовал?
— Да, протеже госпожи Наседкиной.
— Я предпочла бы другого. Он сам разбойником смотрит.
— Зато красавец-то какой. Во фраке — прямо картина. На женской половине у нас — между хористками, статистками, портнихами, горничными — чисто землетрясение… С ума посошли.
— Мориц Раймондович на сцене?
— Надо полагать, потому что в оркестровой их нету.
— Пора бы начинать.
— Ждут вашего родительского благословения.