— Сила! Не должно быть зла между нами. Ты мне больше, чем брат… Обнимемся!
Сила утерся фуляром.
— Что же-с? — сказал он спокойно, — пожалуй, хоть и обнимемся… Красненького выпьем-с?
Берлога хотел продолжать объяснения, договориться до конца. Хлебенный взял его за обе руки, сморщился:
— Не надо-с… оставим-с… Вы — гений-с, я — обыкновенный человек-с… Не надо-с!.. Не то-с!..
Когда Берлога бросил Елену Сергеевну, Сила Кузьмич повторил ей свое предложение:
— Одно ваше слово, и я с супругою своею разведусь… Сердце мое принадлежит вам-с, не оставьте — примите уж и руку-с!
И опять она отказала. Весь он тогда выцвел и почернел даже.
— Настолько несносно противен я вам?
— Сила Кузьмич! Верьте: не иду за вас, потому что вас же жалею. Не такой вы человек, чтобы идти за вас — без любви…
— Гм… да-с… А, простите-с, — чтобы, извините-с, полюбить вам меня-с — о такой напрасной мечте — значит — уже и содержать ее в уме своем — запретно-с?
— Ничего не будет из такой мечты, Сила Кузьмич, нет во мне любви, вам ответной.
Сила шумно вздохнул, утерся фуляром.
— Все еще Андрея Викторовича любить изволите?
Елена Сергеевна отреклась спокойно и решительно.
— Нет. Прошло. Отболело и кончено. Я здорова.
— Слава Богу-с. Но — ежели вы теперь, следовательно, свободны-с…
— Нет, — остановила она его кротко, но бесповоротно, — не надо. Не рождена я для личных чувств. Не мое это. Не то.
— Не то-с?
— Да! — вот именно, как у вас есть привычка говорить: не то…
— Понимаю-с! — как будто немножко просветлел Хлебенный.
А она продолжала вдумчиво и уверенно:
— Именно опыт с Берлогою окончательно показал мне, что я — безлюбовная… Прошел по жизни вихрь какой-то страсти… как будто и любви… Но теперь, назад оглядываясь, я не уверена: любила ли его? И — если любила — то кого в нем любила? Его самого? Гений его? Свою романическую грезу о великом артисте? А, быть может, свое самолюбие? Женскую борьбу свою с его хаосом внутренним? с его беспутством? попытку обтесать стихийное существо в человека?.. И все прошло. Вихрь пролетел. Страсти нет. Не люблю. Была больна… Исцелилась… И отлично… Кончено навсегда.
Она подумала и прибавила:
— А замуж я, может быть, пойду.
— Вот как-с? — хмуро усмехнулся Хлебенный.
— Не за любовь, не за мужчину, — не беспокойтесь. Вас не люблю, но и соперника у вас нет… Если, конечно, не считать театра моего.
— С этим соперником я и бороться не стал бы, — уважительно произнес Хлебенный. — Не меньше, чем сами вы, люблю дело ваше.
— Да! — с восторгом и энтузиазмом продолжала она. — Дело у меня на руках большое. Хорошее, святое для меня дело. Я вся в нем, нет у меня ничего заветного кроме него. Ах, вы не можете ни вообразить, ни понять, что я испытывала в этот год проклятый, который мне пришлось проболеть врозь с театром моим!.. Только тогда — в Париже — в разлуке — в постели больничной своей — я поняла, какое оно большое и прекрасное, дело мое, какое оно мне милое и родное, как оно выше и дороже меня самой! Нет, нет, милый друг! Не ревнуйте и не тревожьтесь. С любвями всякими у Елены Савицкой кончено: не будет больше любвей. А вот союзник-друг нужен. Верный и неизменный, — такой, чтобы понимал меня в деле моем и любил его, как я люблю. От мужа-любовника отрекаюсь на веки веков. Хочу и возьму себе мужа-друга, мужа-брата и — немножко мужа-няньку, быть может…