Внутри оказалось значительно громче и теплее. Пахло веем подряд, образуя единый дух, больше похожий на обыкновенную вонь, в котором неплохо отдавало человеческим потом. Палаты были превращены в магазины и торговые ряды, а коридоры оказались проходами для покупателей. Некоторые продавцы победнее выкладывали свой товар на подоконники окон. И каждый из них старался перекричать соседей, расхваливая свой прилавок. И торговали не как в магазине, одеждой или продуктами, хотя и этого добра хватало. Продавцы расхваливали наркотики и оружие, предлагали услуги проституток или просто живой товар. Сразу же в глаза бросалась четкая организация всей этой зоны торговли. Походив минут десять по округе, не зная, что делать дальше, и поводив своих друзей по этому рынку, я не мог не заметить, что продавцы разведены по отдельным этажам и корпусам. Складывался он далеко не хаотично, во всем чувствовалась твердая рука властного хозяина, решившего извлекать прибыль из всего, что раньше считалось незаконным. И товар у всех продавцов был сильно схожим, словно все было взято с одного склада. Мне даже показалось, что продавцы перехватывают клиентов друг у друга и соперничают как-то наигранно, словно хорошие актеры, специально поднимая цены и создавая ажиотаж.
Вокруг мелькали люди, продавцы и покупатели. Одетые в камуфляж, с оружием и в противогазах, с замотанными лицами, где сквозь бинты торчали только линзы очков и фильтры респираторов, наглые морды охраны, некоторые даже с вызывающим видом продолжали расхаживать в зековской форме, поверх которой нацепили разгрузники с оружием. Уже издалека можно было узнать, что идет кто-то из полноправных граждан Республики, потому что шум мигом замолкал и все начинали кланяться. В основном это были дородные мужики в костюмах или не менее властно выглядевшие женщины, разодетые так, словно вокруг ничего не происходило из ряда вон выходящее. Воздух здесь был относительно чистым и почти не пах трупной вонью, как везде в городе, но снимать противогаз я свете не разрешил, а и сам потел под ним безбожно. Многие тоже были в респираторах, но в противогазах, похоже, только мы одни. Пытаясь вглядываться в каждое лицо, я понимал, что это невозможно, но все же хотел увидеть кого-нибудь из знакомых. Даже лицо Павла мне сейчас бы показалось приятным, особенно если бы он меня не узнал. С ужасом я чувствовал, что твык от таких больших скоплений людей. Слишком много живых… Слишком велика опасность привлечь мертвых…
Умом понимал, что здесь сделано все, чтобы ни один мертвяк не добрался, но в глубине души продолжал звучать голос, требовавший немедленно уносить отсюда ноги.
Остановились мы на втором этаже детского корпуса больницы, где у трех палат снесли перегородки и объединили в одно помещение, сделав тут что-то вроде бара. Как и все остальное, бар носил на себе отпечаток вседозволенности и разврата, словно вырвавшие наружу человеческие страсти, не сдерживаемые уже законом и общественной моралью как канувшими в небытие пережитками гибнущей цивилизации, требовали потакания себе везде и во всем. Длинная стойка с напитками, занимавшая всю стену и загородившая окна. Темное помещение, где свет прорывался только через постоянно распахиваемые двери и слабо полз от висевших под потолком кранных светильников, создавало полное ощущение ночного клуба.
Из подвешенных динамиков гремела обыкновенная электроника, в которой и слов почти не было, только ритм отбивался. Длинная стойка, вдоль которой и расположилась большая часть посетителей, разбивалась тремя стальными шестами, у которых крутились прикованные и голые танцовщицы. К ним и привлекалась большая часть всеобщего внимания. Пытаясь не обращать на это все внимание, я предложил устроить здесь небольшой перерыв. Мы заняли стоящий в углу столик, бесцеремонно спихнув на пол спящего прямо на столе пьяньчугу с вывороченными карманами. Скорее всего, здесь он потерял все, что и имел и проспавшись, присоединится к таким же нищим во дворе, коря судьбу. Только его мне не было жалко.
Пластиковый столик и такие стулья, утащенные из какого-то кафе, были узкими и тесными, так что мы не спели даже толком присесть, когда к нам подошел официант в зеленой рубашке и поинтересовался, что будем заказывать. Под моим неодобрительным взглядом Влад заказал себе пива, а Света, смерив меня уничтожающим взором, попросила водки. Я потребовал березового сока, вызвав у официанта состояние, похожее на прострацию. Тогда, сквозь смех, заказал стакан сока.
– И как ты предлагаешь пить сквозь противогаз? – спросила Света минутой позже, когда заказ принесли. Его принесла запуганная девушка со строгим ошейником на шее, через слово повторяющая надоевшее мне уже слово «господин». В Свободной Республике рабство считалось совершенно обычным делом. Мне вспомнились слова командира поста о сильных и слабых.
– Я могу быть свободна, господин? – спросила она меня напуганным голосом, явно стараясь как можно быстрее сбежать отсюда, – Больше ничего для вас не сделать?
– А что еще можно? – неожиданно спросил Влад, мерея ее взглядом.
– Можешь быть свободна, – перебил я девушку, не дав даже начать перечислять свои услуги, – От тебя больше ничего не требуется.
– По какому праву… – начал Влад, – Ведь теперь вполне законно.
– По такому праву, – прошипел я, наваливаясь на столик и чуть не сбив свой стакан сока, – что нет таких законов, по которым можно превратить человека в вещь.
Сорвав противогаз, я откинулся обратно на спинку стула и шумно ноздрями втянул воздух, буравя Влада глазами.
– Можно оправдать все. Убийства, пытки, казни. Даже национализм можно признать. Но не это. Никогда. Никто. Не. Был. Вещью, – выделяя каждое слово, четко произнес я, даже не моргая,– Это против любых законов, божеских и человеческих.
Я с ненавистью посмотрел на извивающиеся фигуры танцовщиц. Собственный монолог меня впечатлил даже больше чем Влада, к которому он, собственно, и был обращен. Рабы… Нищие… Сколько сломанных судеб и порванных жизней. Ради чего?
Боковым зрением заметил, как Света налила себе водки в маленькую рюмочку из пузатого дешевого графина, понюхала и, зажмурившись, отхлебнула. Поставив рюмку обратно на стол, больше к ней не притрагивалась. Влад же, положив нога на ногу, прихлебывал свое пиво, уделив все внимание танцовщицам.
– Миш, – сказал он мне, больше обращаясь именно к моей спине, – ты поразительный. Поразительный дурак.
– Это с чего бы это? – бросил я в воздух даже не оборачиваясь.
– Ну, для начала ты жуткий тиран и самодур…
– Вот с этим я согласна, – добавила Света, все присматриваясь к графину.
– А потом, – Влад продолжил так, словно его не прерывали, – даже если ты веришь в свои идеалы, то не значит, что это так и есть. И мир тебе не изменить. С тобой или без тебя он все равно утонет во всем этом,– он широко взмахнул руками, словно пытался обхватить руками мир, – смотри на этих людей. Им хорошо, им нравится все это дерьмо. Вали дерьмо им на головы, и они будут визжать от восторга. Топи их в нем, и они благословят тебя.
– Поэтому все это рухнуло, – буркнул я, поднимая свой стакан сока, – За всех счастливых самоубийц!
– Странный тост от самого странного человека, что мне доводилось знать,
– кто-то подошел сбоку, но вне поля моего зрения. И голос его показался поразительно знакомым.
Глава 13. Правда лжи.
Почувствовав чужую руку на своем плече, я напрягся, надеясь, что под толстыми слоями камуфляжа и разгрузника это будет незаметно, и словно случайно уронил руку со стола, так, что она упала прямо на кобуру с моим верным ТТ, хоть и трофейным, но еще ни разу меня не подводившим. Так же не поворачиваясь, я посмотрел на Свету, и она, заметив мой взгляд, чуть пожала плечами, показывая, что не знает, кто именно к нам обратился. К сожалению, это еще был не повод расслабляться, холуев у Павла всегда было предостаточно, сопровождавшими его с невероятно довольным видом, словно это на самом деле было честью.
Повернувшись всем торсом, я глянул на незнакомца. Лицо было закрыто маской разукрашенного респиратора, черного как уголь и с вдетой в резинку цепочкой, спускавшейся куда-то за плечи. Вместо привычного уже камуфляжа, на нем были черные, с пластиковыми вставками, проклепанные штаны, высокие «гриндера» под самое колено, и задорно поблескивающая в непостоянном свете косуха чисто метального вида. Такая же была и у меня, но свою я давно оставил в разоренном магазине, сменив на более удобный камуфляж. И взгляд у человека был задорный и лихой, но лишенный какой-либо враждебности. Упершись взглядом в мое лицо, уже не скрытое противогазом, он, казалось, чего-то ждал.