— Нормалек, Кочепас? — спросил один.
— Норма, — ответил другой, — слышь, а вот в бане были, да?
— У.
— А там не такой кайф
— Ага. Денек блин.
— Ага, денек. Меня рубит прям.
— Не спи! Давай!
Они поднялись, и, не оглядываясь, пошли к выходу, ударили дверью так, что она слетела с петель. В сторожку сразу потянуло холодом.
Палыч пришел только через полчаса после их отъезда. Максим не решался выйти из угла. Старик был спокоен и сосредоточен, как честный работник, выполнивший задание. Он недовольно покряхтел, повесил на петли дверь. У него была новая бутылка водки, и Палыч – в расстегнутом ватнике, с влажными волосами, принял ее из горла всю, без остатка.
Он сел на чурбак, опустил голову на руки и замычал. То ли пел, то ли стонал.
Максим понял – старик вовсе забыл о его существовании. Сев рядом, Назаров положил руку на плечо.
— Вот так и живем, вот так и… живем. – Палыч поднял мокрые глаза. – Вот ты думаешь, почему люди пьют и спиваются? Оттого что плохие?.. Нет. Оттого, что хорошие и невезучие. Вот я – везучий… в том, что меня столько лет не схоронили еще. Больше ни в чем. Нет еще моего срока. Но думаешь, я рад, что живу и вижу это всё? Что копаю, копаю. Хороню днем известных, ночью безвестных…
Он замер, уперев голову в тяжелую, испачканную землей руку. Максим смотрел на эту жилистую пятерню и знал – Палыч в прошлом сменил тысячи профессий, умел буквально всё, и вот теперь в конце жизни, одинокий, седой, неухоженный, постигал самые страшные тайны. Назаров думал: никто во всем мире, ни один человек не смог так познать судьбу, жизнь и время, их цену и горечь, как Палыч.
Он обнял старика, погладил немытые, растрепанные сосульками волосы. Долго сидели так, и не было ничего проще и лучше этой близости. Но Палыч не думал раскисать. Он поднялся, погладил бороду и спросил:
— Ты куришь? А то я свои, когда копал, выронил в лужу.
Макс достал сигареты «Космос» – ему самому тоже нестерпимо хотелось курить.
***
Эдик Рябинов слушал гудки. Долго не отвечали.
«Чего ты хотел? – спрашивал голос разума и трезвости. – Ты звонишь на номер, где жила она… и ее родители. Думаешь, она и теперь живет с ними? Ей двадцать пять, как и тебе. Она давно замужем, детей нянчит. Ха-ха! Идиот».
— Алло, — раздался мужской голос. Какой-то тихий, затравленный, будто человек прожил всю жизнь, опасаясь ночных звонков.
— Здравствуйте. Извините, могу я услышать Настю? – просил он твердо и спокойно.
— Настю? – удивились на другом конце провода. – Но простите…
— Она не живет с вами?
— Конечно же нет. Что-то случилось? Я… я могу дать номер.
— Дайте, — Эдик выдохнул. В голове кружилось. Он по-прежнему был пьян, но удивился, как смог говорить так хорошо и ровно. И, с гордостью думая об этом, услышал номер. Ни одной цифры не запомнил.
— Подождите, — он запаниковал. – Я… мне надо записать. Секунду.
В ответ молчали. Он нервно думал – как, где, чем записать, чтобы было время подумать, позвонить не сразу.
— Скажите, а Настя… замужем? – вдруг спросил он, сам удивившись тому, о чем спрашивает.
На другом конце провода с человека – по всей видимости, ее отца, сошел сон, и он стал тверже:
— Нет. Она не за… а вы кто такой и почему спрашиваете? Подождите, представьтесь! Вы из какой организации? Почему ночью?
— Она не замужем значит? – Эдик сел на корточки в телефонной будке. То ли от холода на улице, или от его нетрезвого дыхания стекла запотели, и он вывел пальцем: «Настя, я тебя люблю!»
— Скажите номер… уважаемый, как там, вы же сказали. Пожалуйста. Кажется, я нашел, как записать. Диктуйте.
В ответ раздались короткие гудки. Отец Насти (или кто это был?) бросил трубку. Эдик подергал рычаг и вновь набирал номер родителей, думая, что любой ценой добьется своего и напишет телефон на стекле.
Кто-то постучал в кабинку.
— Сейчас, подождите, — прижав к груди трубку, крикнул Рябинов.
Стучали настойчивей.
— Да что вы там, подождите! – Эдик злился.
В будку ударили ногой. Эдик выругался и открыл дверь.
Его схватили за шиворот, выдернули, ударили в живот и повалили в грязь.
***
В короткое мгновение, когда падал, перед глазами промелькнуло прошлое. Нет, конечно же, не вся жизнь, а только сама суть, ее понимание. Все события были словно упакованы в эту секунду. Да, он – любил её, жил Настей, но после глупой ссоры они расстались. Гордость не позволяла созвониться, объяснить, что дальше – в этом мире зла, нищеты, обмана им нельзя друг без друга. Он начал пить, и в этом лирическом, грустном состоянии всё время думал о ней. Когда после армии первый раз шел на работу ночным грузчиком – казалось, что он сможет немного заработать, прийти к ней независимым человеком, объясниться, забыть о нелепой ссоре и начать жить. Что может быть важнее? После первого же дня на работе появились друзья, которые поддержали его, когда невозможно было нести мешок или ящик, помогли не упасть в секунду, когда от тяжести ломило мышцы. Вместе они разгружали вагоны и фуры; измученные, под утро шли в привокзальный кабак и пропивали деньги. Рябинов жаловался друзьям на жизнь – они понимали его и соглашались.