Он любил Настю, но потерял к ней путь.
Упав, Эдик Рябинов расцарапал лицо. Сначала посмотрел не на противника, а на будку – дверь была открыта настежь, телефонная трубка, словно маятник, болталась и еле слышно мычала гудками.
Напротив него стоял растрепанный Губошлеп. Замер в нелепой позе, широко расставив ноги. Эдик сел на холодный асфальт, размазал рукавом кровь и грязь по лицу, захохотал:
— Опять ты, идиот? Чего ты хочешь? Кому что хочешь доказать?
Рябинов, поднялся, раскачиваясь, подошел к Губошлепу и ударил наотмашь. Тот распластался по асфальту.
— Иди к своим. Иди, — сказал Эдик. – Я к вам больше не вернусь. И лучше не мешай мне.
Он повернулся к будке, и не видел, как Губошлеп с перекошенным лицом вскочил на ноги и едва слышно выдавил из себя:
— Убью.
Рябинов вновь обернулся к нему. Он казался жалким. Эдик не испытывал зла, а скорее сострадание, а может даже – любовь. Эдик сам удивился этому чувству, но не сомневался – оно настоящее. Всё, что он пережил сегодня, очистило душу, сделало его другим. В эту минуту ему отчего-то хотелось любить всех-всех людей. Любить красивых и уродливых, богатых и нищих, добрых и злых.
— Ладно, перестань валять дурака, мы не будем с тобой драться. Прости, что я ударил, и за прошлое тоже извини, — он подошел вплотную к Губошлепу и обнял его. Стало тепло. Он думал, что вот так просто можно найти примирение. Они больше не противники. Им нечего делить. Вот так, просто полюбив всех и все, можно сгладить любые противоречия, исправить ошибки и научиться жить. Нестерпимо хотелось жить. Теперь самое время расстаться с этим не таким уж и плохим человеком, вернуться в будку, узнать ее номер, ехать к ней, милой, родной и, как выяснилось, незамужней.
Сегодня они обязательно должны встретиться. Пускай он грязен, устал – если она примет его таким, значит, в мире есть любовь и она правит им.
Эдик не сразу понял, что под ребром нож. Что теплая жидкость, от которой мокнет рубашка – это его кровь. Рябинов смотрел в замершие, злые глаза Губошлепа.
Эдик крепче сжал противника. Тот пытался вырваться, но безуспешною. Рябинов освободил руку, не чувствуя боли, вынул из себя нож, и, еще крепче обняв за шею Губошлепа, вонзил ему в грудь.
Они упали. Лежали, смотря друг на друга. Засыпая странным глухим сном, Рябинов думал не о своей судьбе, и даже не о Насте. В последнюю секунду мутными глазами он увидел Губошлепа – но не злым, умирающим с оскалом на лице. Он видел его ребенком в родительской купели. Маленького, розового, с милыми пухленькими губками. Его купают, щекочут животик, мама и папа пророчат будущее. Каждый родитель мечтает о ребенке, способном стать Человеком, ради этого они не спят ночами, отдают время, жизнь, здоровье. Никто не думает, глядя на нежное дитя в ванночке, о сыне бандите, алкоголике, о дочери проститутке и дряни. Но кто-то же ими почему-то становится. Все приходят одинаковыми, но уходят разные. Кто-то уходит Эдиком Рябиновым, а кто-то Губошлепом…
Распахнутая дверь будки скрипела на ветру, телефонные гудки смолки. Надпись на стекле «Настя, я тебя люблю!» затянулась. На пустынной улице тускло горели фонари. Шел первый снег, укрывал нежным саваном двух людей, и, казалось, они были живы, просто уснули, прижавшись друг к другу: в морозном воздухе от них еще долго шла теплая испарина.
***
Палыч долго молчал. В буржуйке дотлевали угли.
«Эдик, Эдичка, Эдик, Эдичка», — Назарову казалось, именно так в эту минуту непрестанно плачет кладбищенская птица.
Макс хотел спросить: «А откуда ты знаешь подробности? Не вымысел ли всё это?» Но в чистых, лазурных глазах старика он прочел – Палыч видит судьбы.
Казалось, вот-вот он переведет взор на Максима, помолчит, изучит, и скажет что-то особое, сокровенное о том, что ждет его в будущем.
Да, определенно старик мог сделать это. Но после долгой паузы он выдохнул:
— Ладно, давай иди спать. Вон там в углу моя лежанка, одеяло есть. У меня от мороси всё тело ломит, в последние дни плохо сплю, сегодня, видать, вовсе не буду.
Назаров скинул ботинки и лег. Глядя в закопченный потолок, он тоже думал – уснет ли?