ся, будто встретил своего в чужом городе. На вопрос: «Сколько будет с меня?» ответил: — На мэсте договорымся! В начале пути водитель не умолкал: — А чего же так поздно и на кладбище? Беда? — Да нет, не беда, — отвечал Назаров, глядя в грязное окно на засыпающий город. – Бывает просто. — Чего бывает? — Да как объяснить, — Максим медлил. Показалось, что этот улыбчивый заросший мужик не чужой. – Еду к деду на могилу. Он мне за отца был. — Понимаю, — протянул шофер. Долго молчал. – Я домой вернусь, поеду на могилы. Важней родных ничего нету. Возникла тишина, и Назарову казалось – незачем говорить, как могли, они поняли друг друга. Не покрутил пальцем у виска – и то хорошо. За окном промелькнули бледно-желтые стены районного ДК. — Дорогу отсюда покажешь? – спросил таксист, блеснув золотым зубом. Назаров кивнул. Дорога до кладбища была разбитой. Немудрено, что автобусы выходили на маршрут только в часы, когда можно оправдать рейс. Ни муниципалам, ни частникам не хотелось гробить и без того разбитые «икарусы» и «пазики» ради двух-трех случайных пассажиров. Максим присматривался к водителю. Раз тот не знал, куда ехать, значит, с каждым километром станет бранить себя, что взять пассажира. Но тот оставался спокоен, и трудно было понять, о чем думает. Таксист неспешно закурил папиросу, и в нос Максиму ударил сладковатый, не похожий на табак дым. Четверть часа они ехали по кочкам и, минуя промзону, «копейка» остановилась у поворота. За ним виднелось бесконечное поле крестов. Максим обыскал все карманы – набралось восемь синеньких сторублевок. Джигит вздохнул. После «черного вторника» рубль не имел цены. — Выбирай, — убрав в карман деньги, сказал таксист. – Кепка с курткой, сигареты, часы… а хош, — он указал на палец. – Давай пэрстень. Лицо Максима загорелось, он был не готов к такому варианту «на месте договорымся». Даже одни модные часы однозначно стоили дороже этой поездки. Без верхней одежды он просто замерзнет, а серебряная печатка с изображением оскаленного тигра… Она была дорога как память об отце, которого он смутно помнил. Печатка принадлежала этому смелому, таинственному, святому для Назарова человеку. Отец был кадровым военным и погиб в Афганистане, когда Максиму было девять лет; лишь отдельными эпизодами сохранившись в воспоминаниях, он стал легендой, и единственная Память о нем блестела сейчас на среднем пальце. Назаров представил, как кавказец понесет завтра эту Память на центральный рынок, где у старого универмага скупали всё подряд. Как такой же черный цыган будет оценивающе вращать перстень, подбрасывать в ладони, словно дешевую безделушку, думая, как перехитрить не менее хитрого джигита. Максим нервно погладил печатку. Таксист протянул руку. Они молчали, ожидающе глядя друг на друга, и только двигатель «копейки», будто больное сердце, неровно стучал поршнями. — Забирай одежду и часы, — наконец, ответил он. — Как знаешь, - не без сожаления пробурчал водитель, добавив что-то резкое на родном языке. — Сейчас, тут неудобно, — сказав это, Максим вышел из машины, оставив дверь открытой. Таксист внимательно следил за ним, барабаня пальцами по рулю. Назаров хотел расстегнуть куртку. Ветер подул с кладбища, ударил в спину. Руки дрожали, не слушались, и молнию заело на животе. Решение пришло не в голову, а в ноги: — На, жри! – он бросил в салон кепку, словно гранату, и, захлопнув дверь, бросился бежать по глине, мимо свежевырытых могил, на дне которых белел вчерашний снег. Он бежал, ни о чем не думая, сердце рвалось из груди, кровь в венах пульсировала так, что своим огнем могла разбудить покойников. Его отрезвил выстрел. Пуля промелькнула рядом, глухо ударившись в сырую могильную насыпь. Максим упал, на время затих и ползком добрался до большого надгробия. Нерусская брань раздавалась откуда-то сбоку, совсем рядом. Больше не стреляли. Такого расклада он не ожидал… Таксист искал его. Максим поднял глаза – огромная плита, за которой он прятался, была надгробием криминального авторитета Пашки «Пыжа» Алтуфьева, убитого в мае девяносто третьего. С могильной фотографии смотрел угрюмый бритоголовый тип. Покойник ухмылялся, кривил толстые губы, будто говоря: «Ну чё, попал? Беги, зайчатина, рви когти!» «Чижик-пыжик где ты был?» — в голове завращалась дурацкая песенка, она отстукивала в такт пульсу. Неуместная здесь, она звучала зловеще. «Где ты был? Где ты? Где ты был? Где ты?» Ворона села на соседний крест. Громко каркая, щетинясь, она выдавая Максима. Не задумываясь, он схватил кусок глины и бросил в нее. Взмахнув крыльями, черная птица полетела в сторону часовни. Сбоку раздался новый выстрел. Назаров вспомнил: преследователь курил в салоне какую-то дрянь… Он припал потной спиной к холодному надгробию. Дышал тяжело, стараясь сдержать крик. Ветер нес по небу рваные свинцовые тучи, поминутно скрывая бледный полумесяц луны. Бесконечные могилы в сумерках сияли желтыми, красными, фиолетовыми бутонами искусственных цветов. Время замерло… Не выдержав долгой тишины, Назаров оперся измазанной в глине ладонью на плиту и осмотрелся. Таксист возвращался к машине, на ходу пряча пистолет за пояс. Рядом с его колымагой припарковалась новая красная «девятка». Двое бритых парней, едва умещаясь, сидели сзади, двое других, широко расставив ноги, ждали кавказца на дороге. Когда таксист поравнялся с ними, ветер донес обрывки нецензурной брани: «Какого палишь… чурка… наша территория… пушку сюда… вали давай быстро…» Джигит спорить не стал. Отдав пистолет, он обернулся в сторону могил, сверкнул жгучими глазами, сплюнул, и лихо, со свистом развернувшись, уехал в город. Максим перевел дух, но боялся даже шелохнуться. Один из парней хотел пройтись по тропинке и узнать, зачем и в кого палил кавказец, но, быстро испачкав кроссовки, матерясь, вернулся в машину и сел за руль. Бритоголовые долго курили, очевидно, присматриваясь… Максим покинул укрытие только после того, как «девятка», буксуя по грязи передними колесами, шумно скрылась из вида. С трудом отмыв в луже запачканные глиной руки, Назаров побрел между могильными участками.