***
Полынёвское кладбище было настоящим городом мертвых. Максим ежился от ветра и холода. Должно быть, у этого города имелся невидимый смотрящий, заросший сединой, ветхий и суровый. Этот кто-то прогонял Назарова, завидуя теплу его крови. Он будто слонялся поблизости, ухал, кряхтел, бранил незваного гостя за то, что он молод, нетрезв и глуп. Впрочем, после погони хмель почти вышел. Назаров шел мимо могил, заглядывал на кругляши фотографий, читал имена, даты рождения и смерти, словно смотрел в окна чужих домов. Где же покоится дедушка? Он и не предполагал, что найти могилу будет непросто. Тогда, в день похорон, Максим сильно устал и болел; ни о чем не думалось, хотелось поскорее укрыться где-нибудь, отлежаться, и чтобы никто-никто не мешал ему в этой затяжной усталости. Он прятал лицо в воротник куртки, грел красные воспаленные руки, его лихорадило в старом продуваемом автобусе. Сейчас едва помнились мрачные люди – свои и чужие, венки, обитый бархатом гроб, еловые ветки, осунувшееся лицо бабушки. Все подходили к ней, тихо говорили что-то, и в каждом сочувствии таилось осуждение покойника. Дед погиб. Он уехал защищать Дом Советов, и ему стало плохо во время штурма столичной мэрии. Официально – умер от сердечного приступа в толпе. Как было на самом деле – не знал никто. Родные осудили его, и только Максим не соглашался – по-своему дед был прав. Пехотинец, прошедший финскую, а затем четыре года Отечественной войны, израненный воин, замерзавший в окопах, первый поднимавшийся в бой – он до конца оставался солдатом и не мог позволить себе отсидеться, остаться в тепле, когда Россию лихорадила смута. Это была его последняя война, а захват мэрии – последняя победа. Может быть, думал теперь внук, в чем-то и хорошо, что старик так и не узнал печального финала той схватки. Максим безуспешно искал его могилу. Прошло более получаса. Он вышел на воинское захоронение с уверенностью, что где-то именно здесь найдет… ходил и ходил, всматриваясь в угрюмые портреты ушедших людей… Всё казалось серым, однотипным, словно он целую вечность напрасно блуждал по замкнутому кругу. Назаров совсем отчаялся, когда издали увидел ржавую дугу, напоминающую ворота. Это был ориентир – уродливая дуга еще тогда, на похоронах, отчего-то врезалась в память. Он с каким-то особым, жгучим энтузиазмом стал искать. Вскоре вышел к насыпи с венками, увидел среди искусственных, смешанных с грязью бутонов знакомую, выцветшую за год фотографию. — Ну, вот и нашел тебя… нашел же… нашел… здравствуй! Стало по-мальчишески радостно. Максим не знал, что делать. Когда мерз на остановке, мысленно представлял душевный, внутренний разговор-исповедь. Тогда он думал, что спросит деда: почему люди живут, как крысы? Куда пропали вера, любовь, да и были они когда-нибудь на земле? Почему физически год от года люди становятся ближе, строят многоэтажки, ходят друг у друга на головах, теснятся в очередях, сбиваются в толпы на митингах, но душой… душами отдаляются, черствеют, звереют, готовые обманывать, даже убивать за копейки? Почему стало так много подлецов и лицемеров? Как и где спастись, уберечься в темное время? Вопросов было много, и каждый разгорался от предыдущего, словно спичка. Но по дороге он растерял их и стоял, не зная, что делать дальше. Назаров вновь посмотрел на портрет. Дед не любил фотографироваться, потому на снимке он, одетый в парадную форму, при орденах, как-то неестественно, натянуто улыбался… «Эх дед, дед, — думал Максим. — Настало иное время. Люди, как ты, герои прошлого, теперь вы можете гибнуть за любую идею, но своей жертвой не повлияете на время, как смогли полвека назад. Может, в чем-то и правы те, кто тебя осудил. Твоя смерть нелепа, она ничего не исправила. Старики не должны гибнуть за идею, это дело молодых». Максиму недавно исполнилось двадцать два года – и примерно столько же было деду, когда он сражался на фронте. Назарова-внука ждала своя война, более тяжелая – рядом не было товарищей, да и враг не разделялся линией фронта; он прятался где-то рядом, растворялся, готовый надеть любую маску и ударить со спины. В этой войне можно выстоять и победить, или умереть. Время, судьба распорядились жестоко, не дав шанса стать просто зрителем. Максим полез за пазуху. Только сейчас вспомнил, что замок молнии заел на животе, и когда бежал, он вполне мог выронить… нет… не выронил… восковая свеча была с собой. В погоне она завернулась восьмеркой, напоминая знак бесконечности, и в руках быстро согрелась, приняв исходную форму. Он зажег ее, укрывая пламя ладонью. Долго стоял, безуспешно пытаясь вспомнить какие-нибудь молитвы, а воск капал, обжигал руку, застывая на коже мутными слезами. Он замер – единственный живой среди огромной погребальной пустыни, и никто во всей вселенной не смог бы прочесть его мыслей… Назаров очнулся в ознобе, почувствовав, что от холода засыпает стоя. Задув огарок, который почти истлел до пальцев, Максим встал на колени рядом с просевшей за год насыпью, опустил руки к промерзшей земле, погладил ее. На какое-то мгновение он ощутил тепло, будто дед, молчаливо поняв всё, очнулся от смертной дремы, и, приподнявшись, тоже поднес ладони близко-близко. Максим огляделся. Казалось бы, что она – жизнь? Какая ей цена, если можно потерять в одночасье? И сколько покоится их здесь, живших? Каждого ведь пеленали и нянчили, потом была учеба, работа, женитьба, дети… затем старость, а у кого-то раньше нее болезнь, несчастный случай… А ради чего? И почему? Сколько бессильных сказать что-либо покоятся здесь? Максим думал: каждый из них готов воскреснуть, хотя бы для того, чтобы научить его одного – как жить. Они знали. Попав туда, каждому дано понять, но никому не дано встать и объяснить… И он, Максим, неминуемо ляжет под холмик… и будет лежать среди глины, камней, червей и кореньев дни и ночи, ожидая визита родных. Вот и всё счастье после того, как уйдешь – часами ждать их. Часы выльются в дни, месяцы, а для кого-то, кто забыт – в годы и бесконечность. Сменятся поколения, рано или поздно к большинству могил на земле перестанут приходить люди. Назаров закурил, присев на скамейку. Затянувшись, вспомнил, как иногда в редакцию газеты, где он работал, приходил взбалмошный, энергичный мужичок, его звали Егор Игорев. Он никогда не был женат; его сестра умерла, и он заботился об умалишенном племяннике как о своем сыне. Мальчик всегда приходил вместе с Егором и, не отрываясь, смотрел на Максима лишенными мысли, но, в общем-то, неглупыми глазами. Но не о нем, не об этом странном взгляде вспоминал сейчас Назаров. Егор Игорев говорил, что философские размышления о смерти чаще посещают в юности, чем потом. Это такой удел двадцатилетних. Еще он рассказывал, что раньше много курил и бросил после того, как попал в грозу и, промокнув, заболел воспалением легких. Его формула была проста – брось курить, и черные мысли уйдут сами собой. Где там… Максим поднялся, затушил окурок и щелчком отправил его подальше от родной могилы. — Давай, дед… — прошептал он. – А знаешь… скоро лед станет… пойду порыбачить. Помнишь, как ты меня со льда ловить учил? Вот схожу, потом приду – расскажу как оно в этом году. Ловится или нет. С первого льда должно пойти, — он помолчал. — Спасибо тебе. Будь со мной. Я никогда не забуду тебя. Максим неровными шагами побрел к центральной аллее. Представил обратный путь по ночному городу – и теперь по-настоящему ужаснулся. Он устал и продрог настолько, что вряд хватит сил пройти и половину пути… Отчаяние протянуло руки, но не успело схватить его в мрачные объятия. В сумерках по главной дороге промелькнули огни фар. Родилась надежда – может быть, удастся уехать с кем-то, минуя хотя бы половину пути, особенно опасную в такой час промзону...