***
Это был автобус. Он остановился на западном краю кладбища, где начиналась лесополоса. Назаров брел на огни фар, иногда бежал, натыкаясь на железные ограды, кресты и надгробия; он боялся, что случайный автобус вот-вот развернется и уедет в город. Однако вместо этого водитель выключил фары и заглушил мотор. Назаров, поняв странность ситуации, сбавил шаг, отдышался и уже не спеша подходил ближе. Из автобуса выходили люди в милицейской форме. Максим заметил: их встречал сутулый старик в истрепанном ватнике, шапке-ушанке и резиновых сапогах. Он мог ошибиться в сумерках, но хорошее зрение вряд ли подводило: в пожилом человеке Назаров с радостью узнал Палыча. Наверное, сейчас во всем мире только ему было знакомо радостное чувство, когда, проблуждав по пустому кладбищу, подумав о многом, в потемках встречаешь кого-то своего, знакомого. Палыч около года жил на «Островах» в том же доме, что и Назаров, подрабатывал сантехником. В подвале у Палыча была мастерская, и Максим часто заглядывал послушать его рассказы. Немного выпив, Палыч любил травить истории из жизни, и в огне его бодрого рассказа всегда таилась мудрая грусть. Максим не знал, куда пропал старик после того, как его то ли за пьянство, то ли из-за того, что нечем платить, погнали с работы. Тем временем милиционеры выгружали что-то. Сумерки быстро перешли в ночь, и Назаров пошел к людям. Странно, но ни о чем не думалось. Любой живой сейчас казался своим. Он осмелел, да и не было смысла прятаться. Через минуту Максим положил руку на плечо старика. Тот даже не вздрогнул, а лишь поднес старый железный фонарь к его лицу: — О… о-о-о, Максимка, ты чего здесь? – он узнал его и протянул руку, пожал некрепко. – Да неужели кого знаешь из привезенных? — Из привезенных? – удивился тот. — Да из их, сердечных. Услышав разговор, к ним подошел милиционер. Видимо, он был главный. Исподлобья посмотрев на Максима, он не задал вопросов, а лишь пробурчал: — Начинаем. Назаров пригляделся: и невольно волосы встали дыбом. Из автобуса выгружали завернутые в целлофан тела. Их укладывали рядами на заиндевелую к ночи землю. Трупов было не меньше десяти, и Максим не мог понять, что это за люди, почему их хоронят глухой осенней ночью вдали от чужих глаз, в общей могиле, без родных, панихиды и гробов. Назаров нерешительно подошел к одному их целлофановых мешков. Он отличался от других тем, что был двое больше. Максим смотрел, смотрел, и не мог отвести глаз, с ужасом осознавая, что эта картина останется в памяти на всю жизнь, не раз явится во сне, станет его бредом и напастью. Двое мужчин – грязных, скрюченных, вцепились друг в друга. Их мышцы застыли то ли в борьбе, то ли в объятии. Он не успел понять это – милиционеры подняли тяжелый сверток и бросили, будто мусор, в темный зоб общей могилы. — Давай-давай, шевелись, жрать охота, — произнес наконец один из людей в форме. Свертки летели, глухо бились о дно. Потом их слегка забросали землей. — Утром пускай твои архаровцы зароют до конца, — сказал старший, обращаясь к Палычу. Палыч грустно кивнул. Милиционер протянул ему что-то. Люди в форме сели в автобус, который быстро тронулся, оставив едкий дизельный смог. Максим, провожая его взглядом, даже не хотел думать, что каких-то десять минут назад бежал за огнем фар, рвался, волнуясь, что не успеет добраться в город. Он стоял, молча опустив руки. Старик вбил на место общей могилы табличку с номером, значение которой, видимо, знал только он. Максима трясло в ознобе. — Пойдем-ка, дружище, пока не окоченел. А то смотри, если окоченеешь – с ними же и схороним, там места много. Айда, — Палыч умел прогнать грусть.