***
Они безмолвно брели в потемках. Где-то в лесополосе кричала ночная птица. Максим не разбирал дороги, теперь Палыч стал поводырем по запутанным могильным тропам. Он освещал путь своим древним фонарем, и казалось, его пульсирующее свечение выхватывало из тьмы размытые образы, тени, искривленные и страшные силуэты. Назаров шел, безуспешно пытаясь собрать себя, эмоции, мысли. Он вздрогнул, услышав гудок – недалеко от кладбища проходила железная дорога, и огромный поезд медленно полз во тьме, словно гигантский червь. Палыч молчал всю дорогу, поднимая перед глазами скрипучий фонарь. Видимо, и его могли сбить бесконечные ряды и участки. Минуя череду забетонированных цыганских могил, они вышли к домику на взгорке у ограды. Переступив порог этой внешне неуютной кладбищенской сторожки, Максим сразу откинул, как тесную обувь, пережитый день, тяжелые мысли и страхи. Раскаленная докрасна буржуйка прогнала их уютным потрескиванием. Забыв обо всем, будто вечный странник, Назаров сел на корточки, протянув ладони. Казалось, он вернулся домой. Палыч подкинул дров, подвинул гостю чурбак и впервые за долгий путь произнес: — Водку будешь?.. Менты они на то и менты, что кроме бутылки добра ждать от них нечего. — Кто эти люди? – не сразу спросил Назаров. Он сел на предложенный чурбак и не едва отдышался после того, как отхлебнул огненной жидкости из предложенной алюминиевой кружки. — Ты грейся, чудной… — Палыч походил, довершая свои дела. Он неспешно подмел пол, подлил в чайник воды, потом еще подбросил дров. Максим ждал. Тепло буржуйки приятно оглушили голову, хотелось отдохнуть, забыть обо всем и спать… Палыч сел на соседний чурбак. Назаров слипающимися глазами смотрел на его редкую бороду, на то, как, причудливо отражаясь, играют печные огоньки в ее седине. — Не знаю… эх, малый, не знаю. Не знаю, какой нечистый тебя сюда занес, но ночуй лучше у меня. Отсюда ночью хода нет. — Кто эти люди? – Макс оживился. Мысли о странных похоронах, о милиционерах, телах в целлофане воскресили память, надолго запретили расслабляться и спать. — Которых хоронили что ли? — Да. — Так это… бомжи, бездомные, наркоманы, сброд всякий, прочие, кого по улицам дохлыми собирают. Ты думаешь, с ними возиться сейчас кто будет? В морги везти там, прочее. Морги и так, говорят, переполнены. Не то время. Не то время, — он достал «Приму», надорвал уголок и выдавил скрюченными пальцами сигарету из бумажной пачки. — Сторож, что до меня был, Иван Матвеевич покойник, рассказывал, что раньше такого не было, а теперь считай… Нечасто, конечно, не каждую ночь, но в месяц пару-тройку раз привозят. — Он нагнулся к буржуйке, раскурил сигарету от уголька, молчал, глотая дым. — Кто там какое решение принимает, что мертвых с улиц прямо к нам, отчего так – не знаю, я человек маленький. Мое дело могилы общие готовить, — он помолчал, стряхнув в руку пепел. Закипел чайник, и Палыч привстал, разбавил крепкую заварку: - А ты вот думал, как бомжей хоронят? Если, скажем, на улице замерзших подберут, из подвала вынут? Наркоманов уколотых? С оркестром что ли? На них ни дел нет, ни родства, ни биографиев. Вот так всё, милый, вот так… Максим вспомнил двоих, вцепившихся, вжавшихся друг в друга. Палыч будто прочел его мысли. — А, ты и этих видел, – он плеснул себе в чай немного водки. – Одного-то я как раз знал. Да что знал… он пару раз ночевал здесь. У меня много народу ночует… Хорошие люди ко мне на огонь завсегда идут. Вот и он. Хороший был. Сидел, помню, аккурат на твоем месте, о жизни много говорил, красиво так, но язык пьяный плелся у него, я теперь и слова не вспомню. А хотел бы я вспомнить. Умный был, хороший парень. Хороший… Ты что же, согрелся? Не спишь? Ну тогда слушай.