Да, этот тип, наверное, знакомый… да, знакомый… ага, вспомнил… про себя он называл его Губошлеп. Когда-то он угощал его, или наоборот, в общем, угощались, этот губастый был свой в ту минуту, когда нужно быть своим.
— Остохренело всё, братиш, — выдавил Эдик и, ударившись о стол лбом, уснул. Пока он спал, к Губошлепу подсела растрепанная и веселая девка.
***
Сентябрь. Золото листвы. Дым костров, тепло осеннего дня и долгая, мягкая вечерняя прохлада. «Мы с тобой плывем по сентябрю». Так Эдик Рябинов – ученик одиннадцатого класса, хотел назвать стихотворение, а может, целый рассказ, глубокий и красивый. Рассказ о том, что, может быть, ему и Насте суждено быть вместе. Что его огонь, горящий нежной гроздью, не опадет в предзимье стылыми ледяными ягодами, а будет сорван до холодов и обогреется теплом ее губ.
В тот вечер он сидел на мостике и смотрел, как по воде плывут листья, как прекрасна осень… что это его осень, и дальше обязательно всё будет так, как он задумал. Ему было семнадцать; Эдик только прочел роман «Мастер и Маргарита», который впервые, как подарок для тысяч душ, издали массово. Он верил, что наступает новое время, интересное и настоящее, и всё в его жизни будет так, как в книге. Он – Мастер, пока непознанный гений, который миру откроет она, единственная она, вдохновив и полюбив.
Полюбив.
Ему всё по плечу. Он курит на мостике, любуясь переливами солнца на воде городского водохранилища, которое почему-то в его городе все называли «морем». По «морю» в тихие осенние дни плавают лодки, катамараны, да и нередки просто купающиеся, готовые нырнуть в холодную воду и тут же, раскинув руки, погреться на сентябрьском солнышке.
Эдик учится с Настей в одном классе. Кажется, они близки во всем и могут понять друг друга. Выпускной класс, как не понять. Здесь отношения способны достигают такого полета, что кажется – они уже серьезные, взрослые, что это любовь навсегда.
Он поднимается с мостика, стоя досматривает, словно фильм, красивый закат, потом в сумерках бродит один по парку, пинает листву. Возвращается домой по набережной, идет уже затемно, когда вдоль реки горят фонари. Думает о ней… Дома, поужинав, сказав что-то родителям, Рябинов закрывается в своей комнате, где есть параллельный телефон, и звонит...
Эдик крутит диск, слушая быстрые тычки, которые особенно долги на нуле. И когда должно произойти соединение… кладет трубку. Смотрит на полку, где собранны все его любимые книги, на плакат с Брюсом Ли, думает о том, что надо быть смелым.
Он боится… непонимания. Боится ответа «нет». Ему страшно оказаться одному в комнате с этим ответом. Страшно, что ее и его мир окажутся двумя бессвязными галактиками. Он создал свою, наполненную образами вселенную, в который вмещается всё, что дорого и за что готов сражаться и умереть: его город, речка, парк, школа, родные и друзья, мама и папа, сестра, а вершиной этому – он и она, как основа этого мира. Да, он и она были важнее всего на свете. А если вдруг Настя не станет его слушать, смажет краски, посмеется над ним, то что делать?
Но в пятый раз набрав ее номер, Эдик решительно слушал гудки. В нем победил мужчина, смеявшийся над детской нерешительностью. Трубку поднял отец, и Эдик, помедлив недолго, скороговоркой попросил Настю. Та ответила сразу, будто выхватила трубку:
— Я слушаю.
Он молчал. Она говорила:
— Алло. Да… да… слушаю, — ее «да» подзадоривало, звало куда-то, будто всю жизнь он только и хотел слышать это ее теплое, дышащее в ухо «да».
— Настя, это я, — он помолчал. – Настя, это я, Эдик.
— Эдик, да… — снова это манящее «да». Гимн победе и солнцу. – Здравствуй.
Какой-то предатель на миг завладел им. Хотел спросить: «Настька, слыш, а у тебя нет билетов по алгебре?» В каждом юном сидит кто-то трусливый, в ненужную минуту подсовывающий дурацкие, а, в общем-то, роковые вопросы. Этого черного «кто-то» Эдик задушил. Краски осени, желание написать стих, рассказ о любви, мосточек, неспешное курение в одиночестве, закат, мысли о ней забили голосок предателя.
— Настя… Я хотел предложить. Сказать. Есть такая вот… у меня. То есть, извини, — даже в своей нерешительности он почувствовал силу, и сказал, — давай с тобой покатаемся на лодке. Я очень хочу покатать тебя на лодке. Вообще я рыбак, я умею грести, и вообще, — он помедлил, подумав, что наговорил какой-то лишней ерунды.
Наступила невнятная пауза, слышались голоса, будто вся семья, а не Настя, бурно обсуждала предложение, вынося вердикт. Впрочем, робкий, но явно противостоящий другим голос Насти ответил:
— Эдя, завтра в школе поговорим, хорошо?
Этого «завтра» Эдик ждал всю ночь, не сомкнув глаз. Он впервые разрешил себе наглость – достал пачку «Пегаса» из потайного шкафчика, где лежали его дневники и тетради со стихами, и, раскурив сигарету, высунулся в окно. Казалось, с девятого этажа был виден весь город. Он курил, не думая о том, что на запах сигарет может прийти мама и устроить скандал. Мир лежал перед ним, и он был счастлив, зная: всё будет хорошо…