***
После занятий, таких ненужных, затянутых, когда Эдик и Настя (на радость классу, который не упускал и строчки) раз пять обменялись записками… они плавали на лодке по «морю». С какой-то особой гордостью, небрежностью он отдал лодочнику деньги и, как давнему знакомому, сказал:
— Палыч, дай лучшую посудину, и не менее чем на два часа.
Палыч улыбнулся в усы, ничего не ответив на его бахвальство перед миловидной девушкой. Когда они отплыли, он закинул удочки, но не смотрел на поплавки, а только грустно думал о чем-то своем…
Эдик навсегда запомнил этот день. Тихий, багряный, нежно-осенний, ласковый. Он снял рубашку, остался в майке и греб, сильнее налегая на весла. Она сидела напротив, улыбалась и, краснея, смотрела, как при каждом взмахе напрягаются его мышцы. На ней была короткая синяя юбка, которую она поминутно поправляла. Эдик смотрел на ее обнаженные красивые колени, на алеющие помадой губы… Он знал, что это лучший день в его жизни, и жадно хотел наслаждаться им. По возможности запомнить каждую деталь. Переливающуюся небесными красками брошь в ее волосах, легкий запах «взрослых» маминых духов… Портфель с тетрадями, ее, отличницы портфель, в эти минуты забытый, так неудачно лежавший в бортах лодки, где набегала и плескалась вода… Как остановить эту минуту, как сделать ее вечной? Эдик Рябинов греб, и на мгновение родилась мысль – если и будет когда-нибудь рай, то для него он должен быть таким – они, двое, ждут рождения Любви и плывут, плывут одни…
Он говорил ей что-то… о сентябре. На ходу, в такт веслам, выдавал яркую поэму-рассказ, говорил всё – о чем только вчера мечтал сказать. Казалось, что каждое слово, произнесенное им, было удачно; словно подготовленное заранее, стояло на своем месте. Непроизвольно из него лилась музыка, будто кто-то другой, вечный и великий, нашептывал мелодичные строки. В этой поэме звучало что-то наивное и светлое о позднем цветке, распустившемся среди осенней листвы, о святости, о радости и боли жизни…
Закончив, он взглянул на нее – Настя смотрела большими, голубыми глазами и… дрожала. Может быть, ею владели эти строки, или она мерзла от холода. Эдик остановил лодку – и здесь, на самой середине огромного водохранилища, на глубине, он обнял и поцеловал. Ее губы были влажными, холодными, и в этой смелой радости ему стало неловко.
Она не знала, как ответить, и поникла, положив руки на колени.
Обратно плыли молчала. Эдик с остервенением налегал на весла, сопел, его лицо пылало. Когда причалили к берегу, он набросил цепь за кобу, помог Насте выбраться и собрался идти к лодочнику, но девушка, которая весь путь не проронила и слова… как-то особенно позвала его:
— Эдя… Эдичка…
Она поцеловала, крепко прижавшись к нему. Этот миг не забыть никогда. Лучшее, что было, осталось для него в этой секунде. В его сердце навсегда застыл этот осенний кусочек янтаря, внутри которого они стояли, обняв друг друга.
***
Он очнулся в угаре, помутневшими злыми глазами, словно лучами прожектора, прошелся по столам. Губошлеп ласкался с девицей, она глупо смеялась, раскрывала, как рыба, большой рот. Эдик понял, где он, и сон из прошлого упал тяжким грузом. Ударив по столу, Рябинов крикнул:
— Пошла, шалава! Ненавижу тебя! Мразь!
Девица отпрянула, встала и быстро попятилась к прилавку. Вся пивная затихла, смотрела на него – без особого интереса и эмоций.
— Ненавижу! Сучьё! Мрази!
Он встал, шумно откинув скамью, ухватил Губошлепа за ворот:
— И ты мразь! Мразь! Из-за вас всё! Сдохните! Ненавижу. Марази. Ненавижу. Где ты? Настя, где ты? Как я тут? Как я-я-я-я-я, — истошный крик рвался из глотки. Схватившись за волосы, Рябинов ревел и упал, обессилев.
Замерший на миг кабак, поняв, что парень ослаб, ожил и зло загомонил.
— Слышь ты, извинись! – потребовал Губошлеп.
— Скоты вы все, вы все — дрянь! – Эдик отстранил его, пошатнулся и неровно пошел, задевая столы и людей.
Губошлеп догнал, повернул к себе, без слов ударил несильно в солнечное сплетение. Эдик закашлялся.
— Слышь ты. Если не извинишься, убью.
— Ты… Губошлеп! У тебя губы как… как бараний студень! Дрянь ты, Губошлеп! Дрянь! – он плюнул ему в лицо и оттолкнул с силой. Губошлеп упал.
Эдик не стал продолжать драку, отвечать на истеричные выкрики пьяниц. Он поднялся вверх по ступенькам и вышел в ночь. Ноябрь показался ему каким-то хорошим, родным, пусть и холодным. В такую ночь хочется лечь, укутавшись, и уснуть. Чтобы весь-весь ты был завернут по уши, и только нос дышал, дышал свежестью, выгоняя из нутра боль. Пусть он неудачник, алкоголик, который, конечно же, сам пустил под откос жизнь, но в его прошлом был тот день, когда они с Настей плавали на лодке… Неважно, что было потом. Неудачные экзамены, скандал в семье, самоубийство отца, армия, 1991 год, о который сломалась его жизнь. Хотя… сколько можно купаться в жиже своей слабости? Искать виноватых и пить?