Эдик брел по городским улицам, не различая дороги. На перекрестке увидел телефонную будку. В карманах не было ни копейки… но Рябинов зашел, снял с рычажка черную, массивную трубку – и услышал протяжный звук свободной линии .
Рябинов помнил ее номер. Пьяный дурак, потерявший и забывший всё, что только можно и нельзя… но эти заветные цифры он помнил.
Он вращал диск, нервно теребил жестяную обертку провода.
Эдик не решался. Как и тогда, он сбросил раз… два, три, четыре… Набирал. Набирал. Слушал тишину. Сбрасывал в момент соединения. И вновь набирал. Выходил из будки курить, возвращался.
Эдик быстро трезвел. Из мира луж, густого ночного неба, из сумерек ноября можно было отыскать дорогу, вернуть себе свое, вырвать прошлое, услышать ее голос. Вот так, прямо здесь, в автомате. И, может быть, поехать к ней. Он набрал и больше не бросал трубку. Сердце билось…
***
Палыч прервал рассказ – в дверь сторожки настойчиво били ногой.
Этот стук разрушил целый мир, грубо выдернул Максима из грустной, но интересной истории. В ее начале Назаров кивал носом, засыпал с алюминиевой кружкой в руке – но рассказ быстро захватил его и, словно огонь, алыми языками поднял куда-то вверх, к хорошим, ярким и жгучим сопереживанием. В дверь снова ударили. Палыч нехотя, с хрустом в коленях поднялся, покашлял в кулак, накинул ватник, и, откинув засов, вышел.
Макс ждал долго. Глаза снова слипались. Но минутная стрелка старых настенных часов пробегала всё новый и новый круг, а старик не возвращался. На улице завывал ветер, в окно начал бить снег с дождем. В затянувшейся тишине оживились мыши. Они скреблись лапками по ножкам стола, карабкались по занавескам, мелькали серыми шариками по полу… Максим встрепенулся, его охватил страх – мрачный, удушливый. Он ведь здесь один, абсолютно один, ночью, среди десятков тысяч могил. Кто пришел к Палычу так поздно? Ночью могли постучаться только мертвые. Это было их время, они поднимались из земли, блуждали, шатались рядом, чувствовали ледяными влажными глазами огонь сторожки, тянулись с дальних концов Полынёвского кладбища, окружали, стучали в дверь костяшками. Сейчас они, скорее всего, доедали Палыча, и скоро войдут сюда…
Максим любил смотреть вечерами фильмы ужасов; теперь он вспоминал кадры из них и трясся, понимая, что кошмар становился реальностью. Он встал, налил водки и выпил. Несмотря на тепло буржуйки и спирт, его лихорадило. Казалось, что откуда-то рядом раздаются монотонные, звенящие голоса. Ноги сами понесли к выходу. Какая-то часть души звала одуматься, вернуться назад, не выходить.
Назаров подошел к двери. Она ужасно скрипела, и, чтобы не выдать себя, Макс приоткрыл щель. Было тихо. По надгробиям и крестам бил косой дождь со снегом. Неподалеку от сторожки стояла красная девятка, та самая, что вовремя появилась и спасла его от жестокой расправы. Горели фары, работали «дворники», но в салоне никого не было. Максим не видел людей, но хорошо разбирал голоса. С Палычем, который иногда утвердительно мычал, разговаривали двое. Объясняли они четко:
— Двух подкопай к кому-нибудь. Третьего, — говорил один.
— Да, третий терпила, — подхватывал второй. — Его зарой с крестом отдельно по нормальному, попу скажешь, чтоб отпел, все дела.
С этими словами они пошли, Макс слышал хлюпающие шаги по грязи … но не к машине, а в сторожку. Он отпрянул, попятился к стене и едва дышал, не зная, чем может обернутся встреча.
В натопленную комнатенку вошли двое бритоголовых парней. Невзирая на время суток, один из них был в черных очках. Они неловко сгибались – низкие потолки были не по их росту. Широкоплечие, угрюмые, с одинаковыми минами на лице, они казались близнецами.
Парни не заметили его, тщедушного, осевшего в углу с такими же притихшими мышами. Ребята неловко сели на чурбаки у огня, раскинув по комнате ноги, долго грели руки. Молчали. Назарову показалось, он смог уловить их настроение. Эти грубые парни имели деньги, контролировали не только кладбище, но иные территории, участвовали в разборках, отчего устали за долгий день и… теперь грелись у огня простой буржуйки. Млели, отдыхали.