Но мертвяки не всегда действуют по воле вспоминателей. Иногда они «живут» вполне автономно, когда о них никто не думает. В такие моменты они напоминают литературных героев, о которых автор напишет: «Три года отработал Федя в булочной» и больше ни слова, кем работал персонаж, как, сколько зарабатывал, где ночевал, чем питался. Эти три года Федя предоставлен самому себе и действует на своё усмотрение. Как говорят реморталы, находится в автономном режиме.
«Человек уходит в мемориум не скачком, а постепенно. Посмотрите на стариков, — Юноша осторожно покосился на пожилую учительницу Нину Ильиничну, но она не отреагировала. — Старики, можно сказать, уже одной ногой в мемориуме. Чем ближе к смерти, тем они меньше реагируют на реал, зато воспоминания становятся ярче и ярче. Они чаще вспоминают прошлое, чем отражают настоящее, которое их почти не интересует…»
«А мне-то зачем сейчас погружаться? — продолжала колебаться учительница, — Вы ведь и так моего мужа оживите. Может, не стоит?»
«Стоит, стоит, — заверил её менеджер, — Оживление для мёртвяка — большое потрясение. Его надо подготовить, утешить, уговорить. Очень тяжело после мемориума снова ощутить себя живым…»
Середину семидесятых прошлого века меминженеры не сильно изувечили. Наверное, эта эпоха интересовала идеологов мемориума меньше, по сравнению с двадцатыми и тридцатыми годами, которые они основательно искромсали.
Здесь всё было знакомо: Нина Ильинична погружалась несколько раз в эту эпоху в режиме бога. Первый раз, когда она увидела своего Петеньку в мемориуме молодым и здоровым, ревела неделю. А вот в собственную личность она погрузилась первый раз. Некоторое время Нина Ильинична приходила в себя, оглядывалась, прислушивалась к своим ощущениям и радовалась молодому здоровому телу, облачённому в простенькое ситцевое платье. Отсутствовали привычные боли в шее, не было онемения пальцев в правой руке, одышки и учащённого пульса.
— Ниночка! — раздалось над ухом. — Проведёшь в пятом «б» литературу? У них окно…
Нина Ильинична вздрогнула, обернулась и ошалело посмотрела на завуча Людмилу Алексеевну, на яркую женщину в расцвете сил. Она скончалась пять лет назад от ишемии.
— Что с тобой, Нина? — встревожилась завуч, озабоченно глядя на молодую учительницу русского языка и литературы. — На тебе лица нет!
Та выбежала из учительской, едва не сбив с ног заглянувшего физрука.
— Вернись, Нина! — прокричала вслед завуч. — Или завтра же на бюро горкома комсомола будешь краснеть!
Учительница не обратила внимания на нелепые угрозы. Времени у неё было не так много: необходимо успеть добраться до авиационного завода. Там скоро начнётся обеденный перерыв, нужно разыскать своего Петеньку и поговорить с ним. Её погрузили в мемориум всего на два часа: насколько хватило оставшихся денег. Ремортация — услуга дорогая, на неё ушла почти вся сумма, полученная от продажи дачи.
Петю нужно ремортировать именно из этого отрезка жизни — из семидесятых. Сейчас он на пике физических и моральных сил, полон оптимизма и надежд на светлое будущее. Его энергия и жизненные силы пригодятся в мрачном будущем: у самой Нины Ильиничны уже не было сил бороться с потрясениями и коллизиями реальной жизни. Через полдесятка лет, уже после свадьбы, Петю поставят начальником цеха: нервная работа, постоянно горящий план и, как результат, первый инфаркт. А далее наступят лихие времена: перестройка, развал страны, шоковая терапия и прочие прелести, инициированные любителями джинсов и многосортовой колбасы, адептами секты Невидимой Руки рынка.
Она знала, что ремортация преступна и карается законом. Знала, но не понимала почему. Чем опасна ремортология — запрещённый раздел мемористики, имеющий большое прикладное значение? Ведь восстановление из мемориума, оживление, могло бы осчастливить тысячи несчастных, потерявших своих родных и близких! Ремортация спасла бы от смертельной тоски родителей, потерявших своих детей, невест, у которых женихи погибли на войне или в автокатастрофе. Куда делись учёные-ремортологи, которые лет десять назад активно публиковались в средствах массовой информации?