Среди пехоты, которая следовала за колесничими и конниками персидского царя, можно было видеть пленников – египтян и эллинов, связанных самым безжалостным образом, израненных и оборванных. Если они начинали спотыкаться, их подгонял кнут.
Поликсену великая царица отослала домой: сейчас ей ни в коем случае нельзя было подвергаться опасности разоблачения. Камбис теперь знал Филомена в лицо, но Поликсену видел только издали… можно было надеяться, что он все еще ни о чем не догадался!
И сейчас коринфянка стояла на крыше дома, вместе с Та-Имхотеп и своими воинами, и отчаянно пыталась высмотреть брата среди пленников Камбиса. Тем, кто смотрел на триумфатора с крыши, можно было не падать ниц. Поликсена так и не нашла греческого полководца, как и фараона Псамметиха.
Закрыв лицо руками, она повернулась и уткнулась в широкую грудь Ликандра.
- Может быть, Камбис решил не позорить их перед всеми? – прошептала эллинка. – Ведь он мог… проявить уважение к храбрецам! Он же сын своего отца!
- Да, - мрачно сказал Ликандр: для которого было теперь все едино, что сын, что отец. Они были для спартанца отныне варвары, от которых следовало ждать только смерти или рабства всем эллинам: и никакие разговоры о различии вер и уважении к побежденным этого воина больше не заденут.
Но, конечно, прежде всего Ликандр был обязан подчиняться своей госпоже и оберегать ее, что бы она ни задумала. Может быть, она позволит дать ей совет, когда ее брат и весь их дом в такой опасности!
Обняв коринфскую царевну за плечи, Ликандр попытался увести ее с крыши: Поликсена не противилась.
Спустившись по лестнице на второй этаж, они вошли в спальню Поликсены. Остальные эллины остались снаружи; заглянув в комнату госпожи и обменявшись понимающими замечаниями, воины отошли подальше.
Поликсена села на кровать, а Ликандр напротив нее на табурет. У него сердце разрывалось от желания помочь возлюбленной, но он не знал даже, что сказать ей в такую минуту.
Поликсена подняла на спартанца темные глаза, горящие под низкими прямыми бровями; губы у нее вздрагивали. Ликандр понял, что перед ее взором сейчас встают картины терзаний и казней, которым победитель может подвергнуть Саис, как уже замучил Мемфис.
- Может быть, Камбис оценит верность великой царицы и смилуется, - сипло сказала Поликсена. – Ведь его сделали фараоном, и он поклонился Нейт! Азиаты мыслят совсем не так, как мы… им присуще свое собственное благородство!
Ликандр молча кивнул. У него самого язык не поворачивался сказать ни одно похвальное слово в отношении Камбиса.
- Я могу быть тебе сейчас полезен, госпожа? – спросил он.
- Да, - ответила Поликсена. Она взглянула на него и протянула руку, и приказывая, и моля.
- Сядь со мной и обними меня!
Спартанец быстро встал с места и, сев на ложе рядом с госпожой, обнял ее. Несколько мгновений она не шевелилась в его объятиях: он ощущал аромат алтея и жасмина, исходивший от ее распущенных черных волос, тепло ее смуглого тела. Потом Поликсена подняла голову – и, немного помедлив, потянулась к его губам.
Они целовались долго, с самозабвением и нежностью обреченных. Ликандр ласкал ее волосы и затылок; потом, оторвавшись от губ девушки, принялся покрывать поцелуями ее лицо и шею. Поликсена всхлипнула под ласками воина, ее ладное, сильное тело дрожало в его руках. Спартанец ощутил влагу на своих щеках и губах, соленую влагу, которую он слизнул; и отстранился.
С тревогой посмотрев подруге в глаза, Ликандр увидел, что она беззвучно плачет. Но потом Поликсена улыбнулась, не прекращая плакать.
- Будем ждать вестей из дворца! – сказала она, утирая глаза.
Ликандр улыбнулся и кивнул.
Если вести будут такие, каких он уже ожидал, познакомившись с царем царей, он сумеет умереть, как подобает спартанцу, и спасти возлюбленную от позора.
***
Когда Камбис вошел в тронный зал в сопровождении “бессмертных”, все бывшие там египтяне, безмолвно стоявшие в ожидании победителя, опустились на колени и прижались лбами к мозаичному рисунку, изображавшему огромное солнце. Великая царица тоже поклонилась до земли. Но она выпрямилась первой из всех: и так, стоя на коленях, смотрела на своего супруга в страстном и молящем ожидании своей участи. Царский казначей тоже смотрел на Камбиса выпрямившись, хотя и стоял в покорной позе.
Камбис усмехнулся.
- Встаньте, - сказал он по-персидски.
Все присутствующие тут же поднялись. Взгляд победителя останавливался то на одном, то на другом лице – все смотрели одинаково, с настороженной и испуганной угрюмостью; только на лице Нитетис была прежняя страстная мольба, и, вместе с тем, казалось, что она хочет обратиться к Камбису со словами, не предназначенными ни для чьих больше ушей.