- Ты прогоняешь меня? – тихо, все еще недоверчиво спросил он.
Поликсена потянулась к нему и замерла, не решаясь больше коснуться.
- Нет, конечно… Но ты должен уйти, - настойчиво прошептала она. – Если нас найдут здесь утром, ты ведь мне не муж…
Ликандр кивнул.
- Понимаю.
Он был очень оскорблен, хотя и тщился понять ее. Тогда Поликсена быстро притянула его к себе и поцеловала. Ликандр сразу ответил на поцелуй и опять обнял ее, самая великая обида таяла от прикосновения возлюбленной.
- Я не сержусь, понимаю, - шепотом повторил лаконец.
Теперь, когда утихла страсть, Ликандр и разумом понял сестру Филомена; и, конечно, был согласен, что нужно соблюдать осторожность. Любовники еще раз поцеловались, медленно и томительно. Потом Ликандр подобрал свою повязку и обернул ее вокруг бедер; он взглянул в окно с сосредоточенностью воина.
- Как будто никого…
Одевшись, лаконец взглянул на закутавшуюся в простыню подругу. Он хотел тут же спросить, прийти ли ему завтра ночью; но чутье влюбленного и воина удержало его от такого вопроса.
Поликсена посмотрела молодому эллину в глаза и наконец улыбнулась, хотя румянилась от любовного стыда. Ликандр тоже улыбнулся, открыто и совершенно счастливо. Наконец она принадлежала ему, вся! Теперь никто не отнимет у него его царевну!
Поклонившись, лаконец быстро ушел; а Поликсена легла назад, во взбитые простыни, вдыхая аромат благовонного пота и любовных соков. Она медленно повернулась на живот и уткнулась лицом в подушку.
* Древнегреческий туалетный сосуд для туалетного масла, с узким горлышком и вертикальной ручкой.
========== Глава 37 ==========
Оставшиеся до отплытия пять дней прошли спокойно… и промелькнули почти незаметно: эллины собирались в путь и были озабочены дележом царской благостыни. Сородичи, товарищи и любовники, которых было среди уцелевших греков несколько пар, тревожились о том, как персам вздумается рассадить их по кораблям, и кто будет этими кораблями править: Филомен все еще прозревал в поступке Камбиса глубоко скрытое лукавство, направленное во вред греческим полисам.
Он даже предполагал, чем руководствовался царь царей, отпуская своих пленников по домам…
Одежды, сухих фруктов, сушеного мяса и лепешек, которые прислала раненым великая царица, оказалось ничтожно мало на всех; из-за золота же между еще не окрепшими солдатами даже вспыхнуло несколько ссор, которые Филомен уладил, пользуясь почти благоговейным уважением и любовью, что питали к нему его воины. Хотя все они изначально сражались не за свою землю, а за египетское золото.
Военачальник почтительно передал Нитетис через жрецов, что еды и одежды на всех не хватает. О золоте, конечно, коринфянин не просил.
Царица прислала еще дважды по столько еды и льняных тканей разной плотности, из которых воинам предлагалось самим делать себе повязки на раны и набедренники. Разумеется, греческих хитонов в Саисе не шили, хотя древний город был славен ткачеством. Но люди были очень благодарны и за это, и все греки возносили хвалы щедрой и смелой госпоже Обеих Земель.
Филомену удалось выяснить, что Пифагор, которого пленили в Мемфисе вместе с немногими учениками, теперь живет в саисском дворце, и Камбис не только позволил ему беспрепятственно продолжить свои ученые изыскания, но и несколько раз говорил с философом наедине. Пифагор сейчас занялся астрологией, в которой были особенно сведущи персидские маги, рассчитывая человеческие судьбы по звездам и по часам.
Филомен почему-то ощутил тоску и почти отвращение, услышав о новом увлечении божественного учителя. Конечно, военачальник знал, что астрологией самосский мудрец занимался с юности, проходя обычную для их времени школу; но эта высокая восточная наука никогда не вызывала у Филомена доверия и напоминала молодому эллину мошенничество или просто заблуждения книжников, которые сбивают с толку людей совсем невежественных. Пифагор, конечно, был выдающийся мыслитель, Филомен был обязан ему почти всем своим образованием: но даже великие умы совершают ошибки.
Филоменов черный жеребец, раненый легко, оправился скорее хозяина – и в тот день, когда эллинам пришла пора уплывать, военачальнику фараона привели обратно его скифского скакуна. Филомен был так же рад видеть старого друга, как сокрушался о потере боевых товарищей и своего филэ. Впрочем, чувствовал коринфянин, между ним и Тимеем давно уже не было той любви, которая заставляет жертвовать всем прочим. Они переросли свое юношеское чувство, которое выгорело в гораздо более сильном пожаре.