Поликсена улыбнулась и смахнула слезу.
- Думаю, они не столько слушали тебя, сколько были пленены тобою и горели твоим огнем, - сказала она. – Кто бы знал, где живет храбрость… Люди обязаны храбростью не столько самим себе, сколько той силе, что переходит от народа к народу. Ты принес египтянам божественное пламя Прометея, но все равно не сможешь заставить их жить своими чаяниями! Дети Та-Кемет останутся собой!
Филомен медленно склонил голову.
- Может быть, ты и права.
Они надолго замолчали, каждый думая о своем. Потом Поликсена спросила смягченным слезами голосом:
- Так зачем ты все-таки это сделал?
- Может быть, я хотел испепелить старых богов, которым уже недолго осталось жить, - усмехнулся эллин. – Может быть, хотел пробудить последнюю гордость в египтянах!
- А может, ты хотел на долгие годы стравить победителей с побежденными, чтобы ослабить и египтян, и персов, - тихо закончила Поликсена. – Чтобы они, примирившись и объединившись, не пошли войной на Элладу!
Филомен воззрился на нее с таким изумлением, что Поликсена засмеялась.
- Ты думал, я поглупела здесь без тебя, брат? Признаю - это блестящий стратегический ход, хотя он обошелся всем очень дорого! Однако Камбис не считает своих потерь, а мы…
Поликсена осеклась.
- Кто-нибудь из египетских греков сделал бы это, даже не будь тебя, - сказала она тихо. – Но почему именно ты?..
- Так судила мне Ананке, - сказал Филомен, пораженный словами сестры. – Я не думал до сих пор об этом так ясно, как ты… но ты совершенно права! Если персы пойдут на нас войной, они сотрут наши города с лица земли! Я знаю это лучше кого-нибудь другого!
Поликсена медленно покачала головой.
- Нет, мой дорогой, - сказала она. – Сейчас азиатам не до нас, и долго еще будет не до нас! С Египтом им хватит забот… может быть, это дела не столь громкие, - усмехнулась коринфянка, - но пришлецы способны увязнуть в песках этой страны с головой, и совершенно забыть себя! Я тоже это знаю, как ты свое войско! А до того времени, как Камбис или его наследники обратят взор на Элладу, мы можем успеть объединиться!
Поликсена сделала несколько глотков и сцепила руки на украшавшем кубок узоре, изображавшем богиню Нехбет* в белом венце и с хохолком коршуна.
- Ты же своим кровопролитием уничтожил многое, что достойно сохранения! То, что нельзя взять силой!
Тут темные глаза воина блеснули.
- Почему нельзя, сестра?
Поликсена посмотрела ему в лицо.
- Потому что насильник никогда не знает, где и чего искать, - ответила она, покраснев. – То, что мужчины предпочитают оружие, не значит, что это лучшее из возможного! Представь себе, что Камбис, вместо того, чтобы почтить нашего философа, обезглавил бы его и уничтожил его чертежи!..
Филомен опустил глаза и печально улыбнулся.
- Забавно, - сказал он, постучав пальцами по подлокотнику. – От Пифагора в Мемфисе я слышал почти в точности то же самое, что сейчас от тебя! Должно быть, философы часто рассуждают как умные женщины!
Воин сжал губы.
- Но то, что сделал я, кто-то должен был сделать, - сухо закончил он.
***
После завтрака они прервали это напряженное обсуждение, похожее на военный совет, и долго еще говорили о том, как жили и сколько перенесли друг без друга. Поликсена внимала брату, который был великолепным рассказчиком: страшные, печальные, прекрасные события вставали перед ней, как в исполнении лучшего трагика или рапсода*. Но о себе девушка рассказала немного. Сейчас было совсем неподходящее время, чтобы говорить о вере и обычаях персов, как и о делах Камбисова гарема; кроме того…
Филомен заметил непонятную робость и стеснение, вдруг овладевшие сестрой; и причиной были не отношения с царицей. Военачальник подозрительно взглянул на Поликсену, но не стал допытываться. Всему свое время, сестра права.
Потом они расстались: Филомен все же пожелал принять ванну и поспать.
- Нам жрецы давали воду, конечно, но толком я не мылся, кажется, полгода! Я же не царь царей, чтобы возить с собой походную ванну! А уж на кровати и не вспомню, когда спал!
Когда Филомен искупался, воспользовавшись и травяными настоями, и натроном, и душистым шафранным, и лотосовым маслом, он улегся спать в гостевой комнате. Поликсена же села за ткацкий станок – она присаживалась к нему, когда бывала свободна, чтобы не потерять своих женских умений.
Она слыхала, что Атосса, старшая из сестер и главная жена Камбиса в Персии, и другие знатные персиянки никогда не марали рук такой работой, всю ее перекладывая на рабынь. А ведь персидской царице, должно быть, хотелось, да положение не позволяет… Насколько же разумнее и здоровее воспитывали благородных жен эллины!