“Как бы мог ты вернуться? - подумала Поликсена с огромной любовью и жалостью к своему другу. – На какую жизнь я обрекла тебя – а еще прежде обрекла тебя эта страна?”
- Я семь лет служу наемником, - вдруг сказал спартанец. Он редко рассказывал о себе, и Поликсена внимательно посмотрела на него.
- Через год мне исполнится тридцать лет - дома меня только-только посвятили бы в мужчины, - продолжил Ликандр задумчиво и сурово, щуря серые глаза и касаясь своего гладкого подбородка.
Поликсена подумала, что не станет возражать, если он захочет отрастить бороду.
- И что же? – спросила эллинка.
Он обнял ее одной рукой.
- Я теперь думаю вот как, - продолжил Ликандр, мучаясь невысказанными мыслями. – Насколько же больше я видел, чем большинство наших зрелых мужей! И что сталось бы со Спартой, если бы все наши мужчины повидали то, что я?
“То же, что случилось и с Египтом, когда избранный богами народ понял, как велик мир и что они вовсе не избранные”, - с болью подумала Поликсена.
Она положила своему другу голову на плечо.
- Все видят в жизни столько, сколько отмерили им боги, - тихо сказала коринфская царевна. – И в этом промысел бессмертных, иначе и быть не может… Но везде и всегда в чести остаются сила и мужество, а также верность правде! И если твоя правда стала больше той, что известна Спарте, - значит, ты должен следовать тому, что ты узнал! Так поступил бы спартанец, и каждый грек! Ведь столько нас рассеяно по миру в поисках своего удела!
Поликсена подняла голову от плеча любовника: когда их глаза встретились, Ликандр улыбнулся ее словам и кивнул. Сила, мужество и верность в чести вовсе не везде и не всегда, подумала Поликсена. Но, конечно, этот сын Лакедемона ничуть не усомнился в таком ее ответе.
***
Великая царица написала Поликсене из дворца вечером того же дня, уведомив подругу, что все кончилось благополучно. Камбис успокоился и показался египтянам, и, несмотря на беспричинные казни, говорил с нею самой весьма милостиво. Нитетис уже понимала, как следует отвечать своему повелителю в таких случаях и что о нем думать, сообразуясь с персидскими понятиями.
По всей видимости, такие поступки молодого Ахеменида не представлялись персам чем-то ужасным и несовместимым со званием царя: персидский закон позволял государю делать все, что ему угодно. Это оказалось бы благодетельным правлением и счастьем для империи при мудром и справедливом государе, каким был Кир, - если бы только законам Кира позволили укорениться; и превратилось бы жесточайшую тиранию, которая охватила бы ныне всю Азию, при недостойном правителе. Но преданность персов царю и его роду была поистине велика – гораздо больше, чем такого тирана терпели бы греки… Может быть, в этом и состояла сила азиатов…
Царица прибавила, что Камбис в тот же день поговорил и с Филоменом. Царь царей кое-что рассказал своему пленнику о персидских обычаях, что заставило брата Поликсены иначе взглянуть на виденное здесь. Или, может быть, укрепило Филомена в ненависти к персам… Что ж, военачальник Псамметиха был очень умен и умел применяться к обстоятельствам, они обе это знали. Нитетис присутствовала при беседе своего мужа с пленником и могла сказать, что Камбис испытывал к своему храброму и сообразительному врагу расположение, которое она почувствовала с первой их встречи, – и что теперь эта приязнь даже увеличилась.
Но, зная характер Ахеменида, - и азиатскую натуру, - можно было сказать, что эта приязнь способна кончиться когда угодно и чем угодно.
***
Когда Нитетис с Филоменом снова остались наедине, считая только слуг и египетскую стражу, - Камбис позволил это, - великая царица долго присматривалась к задумчивому гостю, а потом неожиданно сказала:
- Я желала бы задать тебе вопрос, который, возможно, тебя оскорбит. Я уже знаю вас, эллинов.
Филомен невесело усмехнулся.
- И ты знаешь меня, и не хотела бы оскорбить, великая царица! Спрашивай обо всем, что тебе угодно!
- Ты совсем не любишь женщин? – спросила египтянка.