Однако не все пошло так, как желалось Дариону. Сыну Филомена вскоре должно было исполниться шестнадцать лет. Дарион считал, что этого вполне достаточно для того, чтобы править большой малоазийской областью, с которой до него управлялась женщина; но царь царей так не думал. Многое изменилось, доселе покорные ионийцы вкусили своей свободы и не отдадут ее так легко!
Дарий постановил: сын Филомена вернется в Ионию, как пожелал, но сатрапом на его земле станет один из военачальников, пока волнения не улягутся - а сам Дарион не достигнет хотя бы двадцатилетнего возраста, набираясь опыта при старших мужчинах…
Юноша клял недобрый час, когда поверг к стопам властителя Персии свою просьбу, - но поделать ничего было нельзя.
Менекрат радовался, услышав об этом решении: эллин оставался вхож в дом Артазостры и знал от ее слуг все новости, касающиеся Ионии.
- Вот первое изволение персидского царя, с которым я полностью согласен! - воскликнул он.
Шаран, сидевшая с дочерью на руках, недовольно посмотрела на супруга. Лицо азиатки, ставшей весьма дородной, округлилось, и оттого часто казалось, что у нее надутый вид.
- Ты сказал, первое? А до того, как началась ваша глупая война, тебе нравилось, как мудро Дараявауш управляет твоей землей!
Иониец усмехнулся.
- Да уж. Управление чужими землями - искусство, в котором вас пока никто не превзошел, - ответил Менекрат жене. - И если эллины надеются когда-нибудь освободиться от Азии, им придется занять ваше место в ойкумене и уподобиться вам во всем!
Накануне выступления Дариона Менекрат посетил Артазостру: княжна сама пригласила его. Артазостра жила хотя и под опекой брата, но, будучи богатой и знатной вдовой, располагала собою не в меньшей степени, чем в Ионии.
Персиянка, сочувствовавшая Менекрату и восхищавшаяся его мастерством камнереза, - к скульптуре Артазостра была равнодушна, - приняла его у себя в покоях, усадила и угостила. Понимая, что волнует художника сильнее всего, она первая заговорила с эллином о своем сыне.
- Великий царь очень разумно решил подождать с тем, чтобы наделить его властью. Дарион достаточно набрался ума, чтобы жениться и завести двух наложниц, но отнюдь не всякий молодой жеребец способен быть сатрапом!
Менекрат, который прожевывал сладость из фиников и верблюжьего молока, чуть не подавился, услышав слова этой матери.
- Но ведь Дарион твой старший сын!
- Старший, но не единственный, - ответила Артазостра.
Менекрат увидел выражение лица персиянки. Конечно, подумал иониец: Дарион никогда не был для нее тем, чем Никострат стал для Поликсены.
А потом эллина посетила и вовсе чудовищная мысль: а что, если Артазостра надеется со временем освободить трон Ионии для кого-нибудь из младших братьев Дариона? Для этого ей придется сцепиться со своим старшим наследником - и она вполне на это способна…
А персидская княжна вдруг улыбнулась и произнесла:
- Ты хотел бы вернуться в Ионию? Я могу устроить это.
Кровь бросилась ионийцу в лицо.
- Да… Нет, - сказал Менекрат.
И он неожиданно ощутил себя совершенно несчастным - понимая, что возвращаться ему, на пепелище прежней жизни, некуда. Где теперь он в свободной Ионии найдет применение своему ремеслу, существующему для услаждения сердец богачей?..
Персиянка кивнула.
- Ты хочешь обождать, пока у тебя дома не наведут порядок… А в Египет ты не хотел бы снова поехать? Там уже давно порядок, и там на твое ремесло найдется спрос!
Эллин опустил голову. При вопросе, услышать который он так мечтал, Менекрат неожиданно почувствовал, что стал стар для путешествий, особенно с такой большой семьей.
Он слышал, конечно, что в Египте нашла убежище царица Ионии… И там он служил Нитетис!
Менекрат поклонился.
- Нет, госпожа, - ответил он, ощутив, как горит клеймо между лопаток. - Я хочу остаться здесь.
Артазостра сжала губы. Конечно, княжна думала о дорогой подруге, с которой она, женщина, оказалась навеки разлучена.
- Мужчины слишком часто не ценят того, что рождены мужчинами, - холодно сказала она. - Что ж, художник, я поняла тебя. Можешь идти.
Менекрат удалился, ощущая стыд и сожаление, заново пытаясь оправдать себя, - каждый раз он делал это по-новому.
Менекрат тоже часто вспоминал Поликсену и своего друга-египтянина. Он чувствовал, что только в Та-Кемет эти двое обрели друг друга по-настоящему.
Поликсена со своим братом выросла в Египте и провела там значительную часть жизни. А что он, иониец, стал бы делать на этой дважды чужой земле - чужой, несмотря на то, что Менекрат учился ваянию у египтян?..