- Это дурной знак, - сказала Поликсена после молчания. - Такие хвастливые мужья часто становятся тиранами и ревнивцами, когда двери за гостями закрываются. А он, конечно, еще и от азиатов всякому научился!
Фрина побледнела.
- Вот и мне так подумалось!
Афинянка отвела глаза.
- На другой день Ити-Тауи вышла ко всем с улыбкой, усталая, но в полном здоровье… я еще порадовалась, что ночь хорошо прошла. Это ведь не скроешь, если присматриваться. А теперь вот не знаю, что и думать…
Поликсена кивнула.
- Она говорила с тобой?
- Совсем немного. Смущалась и хотела поскорее назад к мужу, - Фрина нахмурилась. - Я не думаю, что он ее уже начал неволить…
- Но скоро может начать, - поняла Поликсена. - Да, вероятно.
Коринфянка сочувственно улыбнулась дочери.
- Что ж, твоя Ити-Тауи не такая, как ее мать, - и от нее никогда не требовали того, что от Нитетис!
- Мне жалко ее, - серьезно сказала Фрина.
Поликсену это признание даже обрадовало: впервые за долгое время Фрина задумалась о ком-то, кроме себя. Потом она сама ощутила жалость и страх за свою воспитанницу. Однако теперь они были бессильны вмешаться в ее жизнь.
***
Однажды в усадьбу приехал Кеней. Второй сын Ликандра после отплытия сводного брата продолжал учиться в Саисе; он тоже готовился вступить в дворцовую стражу. Казалось, смерть Уджагорресента ничего для него не изменила. И Поликсена была удивлена его появлением.
- Тебя отпустили?
- Да, я просил отпуск! Но я не хочу возвращаться, - сказал Кеней. Щеки спартанского мальчика на дворцовых харчах округлились, мускулы выпирали под египетским кожаным панцирем - Поликсена залюбовалась им. Но темные глаза Кенея горели странной новой решимостью.
- Что-нибудь случилось? - спросила Поликсена.
- Я совсем бесполезен, - сказал Кеней с каким-то отчаянием, с ожесточением. - Меня прислали из Спарты на помощь брату, но брата со мной давно нет… а я готовлюсь пополнить ряды персидских прислужников!..
Поликсена кивнула.
- Понимаю, - сказала она сочувственно. - Но все же сбегать тебе нельзя, Кеней.
Юноша мотнул коротко стриженной темноволосой головой.
- Ты не понимаешь, госпожа, - ответил он. - Я не просто так… я слышал, что против тебя готовится заговор!
- Заговор? - воскликнула Поликсена.
- Я подслушивал… я хорошо умею подкрадываться, - ответил Кеней; вспоминая о своем ученичестве, когда ему, как другим лаконским мальчикам, приходилось воровать еду под угрозой смерти. - Какие-то придворные очень дурно говорили о тебе, и это были не просто слова. Я чувствую!
- Кто это был? - резко спросила коринфянка.
- Жрецы Нейт, - ответил Кеней. - Больше я ничего не смог узнать, прости.
Поликсена кивнула.
- Благодарю тебя, мальчик.
Она несколько мгновений раздумывала - чувствуя, как учащается дыхание и в сердце вползает страх, казалось, позабытый…
- Хорошо, - в конце концов произнесла бывшая царица. - Пока мы ничего не можем сделать, только быть настороже. А ты отправляйся назад в Саис, в школу… понял?
Кеней кивнул.
- Да.
Поликсена поцеловала его в горячий гладкий лоб, с болью подумав, как давно этот мальчик не видел своей матери… и ради чего? Неужели ради этого?
Кеней вернулся в Саис, и все опять пошло своим чередом. Никострат снова написал матери; а через пару месяцев пришло письмо от Ити-Тауи. Египтянка сообщала, что у нее все хорошо… она говорила, что молится Нейт за них всех; и просила Фрину возносить молитвы за нее. Ити-Тауи ждала ребенка.
О своем муже она не обмолвилась ни словом, и это очень встревожило Фрину.
Она написала египтянке, попытавшись вызвать ее на откровенность, но безуспешно - Ити-Тауи не ответила. А спустя еще месяц в усадьбу пришло письмо от врача юной царевны. Ити-Тауи умерла.
Египетский лекарь, давно знавший Поликсену и ее семью, писал в подробностях. “Мою госпожу не спасла ее божественная кровь. Она упала на улице и ударилась, и потеряла ребенка. Он пошел неправильно, и причинил ей изнутри повреждения, которые ее убили, - кровь не удалось остановить…”
Фрина изошла слезами, узнав о такой ужасной смерти единственной подруги. И теперь она больше, чем когда-либо, винила мужа Ити-Тауи. Он мог причинить ей насилие, которое и привело к такой смерти!..
- Ей было пятнадцать! Всего пятнадцать лет, - рыдала афинянка в объятиях матери. Поликсена сама онемела от такого горя, и у нее не нашлось для дочери слов утешения…
Потом Фрина заявила, что поедет на похороны. Она сказала, что помнит обычаи египтян, - этот прощальный обряд для детей Та-Кемет еще важнее, чем свадьба!