На это она и ее муж изрядно потратились; Тураи не сказал ни слова, хотя Поликсена видела, что египтянину все труднее молчать. Особенно после того, как Поликсена не только привлекла к ним внимание подобным заказом резчику, но и пожелала сама отвезти и установить плиту на место упокоения спартанского юноши.
- Это может сделать его жертву напрасной, - не выдержал Тураи, когда коринфянка объявила о своем намерении. - Подумай сама, как легко будет тебя убить по дороге в Мен-Нефер!
- Меня легко убить где угодно, - возразила Поликсена. - Моим убийцам прекрасно известно, что у меня нет и не было охраны! Если так рассуждать…
Она улыбнулась.
- Мы все умрем в свой час! Кенею стало бы стыдно за меня, если бы я побоялась оказать ему подобающие почести!
Египтянин усмехнулся.
- Так ведь он не ради тебя умер, сестра моя. Кеней совершил поступок, достойный спартанца! Неужели ты не видишь разницы?
Поликсена ответила долгим хмурым взглядом. Тураи замолчал, уязвленный; в такие мгновения он ощущал, как трещат связавшие их священные узы. Поликсена теперь больше, чем когда-либо, сомневалась в его собственном мужестве.
Жрец с горечью подумал, что с мужчинами, которые привыкли утверждать свою силу и право оружием, женщинам часто невозможно жить… а мирных и рассудительных они обвиняют в трусости. Но его и его жену разделяло много больше, чем это…
- Поедем вместе, - сказал Тураи.
Поликсена покачала головой: как видно, она одумалась.
- А кто будет смотреть за детьми?.. Нет уж, придется попросить отвезти плиту моих греков.
Эллинка крепко задумалась, и было отчего. Лишившись земли, беглецы больше ниоткуда не получали дохода: и скоро им не на что станет не только жить, но и уплыть из Египта. Если это потребуется.
Преступников среди жрецов Нейт не нашли и не слишком тщательно искали: для персидских властей эти святые люди угрозы не представляли, однако же оставались силой, с которой Ферендату приходилось считаться. А Поликсена теперь могла рассчитывать только на их снисхождение - не на защиту.
Поликсена посмотрела на мужа. Тураи ученый человек и мог бы служить писцом или переписчиком… но пока он остается мужем царевны и бывшей царицы, об этом и думать нечего. Аристодем, ее супруг-афинянин, занимался торговлей, пока жил в Навкратисе… но к торговле нужны способности, как и к воинскому ремеслу; а Навкратис изобилует купцами. К тому же, когда Аристодем сколотил состояние, и сама Поликсена не приобрела еще имени и славы. Теперь Тураи придется трудно - а ей с дочерью придется во много раз труднее, потому что они женщины…
“Я напишу Никострату, - подумала коринфянка. - Мы не можем больше так жить, чем-то это должно кончиться! Чем-то все это должно кончиться!..”
Ее друзья из Навкратиса согласились отвезти в Мемфис и установить надгробие над могилой Кенея. Больше они ничего не могли для нее сделать, потому что сами перебивались ремеслами, не слишком подобающими их происхождению. Один из этих мужчин был актером в навкратисском театре, который Поликсена как-то посетила сама.
Скромно одевшись и опустив на лицо прозрачное покрывало, коринфянка не заметила особенного внимания к себе, и даже не могла бы сказать, что кто-то узнал в ней царицу; однако видела среди зрителей разряженных гетер, которые пользовались в эллинском Египте все большим успехом. Слыша их смех, видя броскую, бесстыдную красоту, Поликсена думала о женщине, которая завлекла Никострата; и напрочь забыла о раскрашенных мужчинах и мальчиках, изображавших богов и богинь на орхестре*.
Она едва досидела до конца представления. А вернувшись домой, - в тот дом, который они снимали, - Поликсена сгоряча бросилась писать письмо сыну. Оно должно было подождать отправки.
Немного погодя, перечитав это послание, эллинка разорвала его.
Однако теперь ее все больше беспокоило молчание Никострата. Сын до сих пор ничего не знал о том, что случилось с ними в Египте: Поликсена не писала ему, чтобы не отвлекать от исполнения долга. Как этот долг понимал сам царевич. Но если и с ним без ее ведома случилось несчастье?..
Письмо пришло, когда коринфянка уже извелась от тревоги, - оно было от Мелоса.
“Моя царица, - писал иониец. - Я опять говорю за себя и за Никострата, потому что там, где он теперь, не нашлось папируса, а письмо не в почете. Твой сын отправился в Спарту, чтобы своими глазами увидеть родину и попытаться поднять спартанцев на борьбу против Дария.
Никострат едва ли сказал сородичам новое слово - и едва ли его слово перевесит их собственную косность и приверженность своим интересам. Но твой сын преследовал не только эту цель: он пожелал жениться на гетере Эльпиде по спартанскому закону, чтобы эту женщину было кому защитить без него.