Я знаю, что тебе никогда не нравился выбор царевича, - но теперь выбора у Никострата нет, как у человека чести. Он многим обязан Эльпиде, и пока эта коринфянка жива, он не полюбит другую. Могу сказать, что она далеко не худшая из женщин; и последовала за ним с преданностью добродетельной жены.
Я был на их свадьбе. По обычаю, полагалось бы перенести огонь из очага в доме невесты в дом жениха, снарядить свадебную повозку - но Никострат поселился в доме Адметы, второй жены своего отца, и у него в Спарте нет ничего своего. Ликандра, вернувшегося из плена, допустили к сисситиям*, потому что родичи помнили и уважали его, и он стал мужем дочери геронта, знатной спартанки. Никострата же в Лакедемоне никто не знает, он женился на публичной женщине из Коринфа, а уважения ничем еще не заслужил!
Я не слишком тебя огорчил, госпожа? Мне самому было это очень мучительно, но ты должна понимать, каковы спартанцы. И не только они.
Следует поблагодарить Адмету и ее мужа Эвримаха, которые вступились за твоего сына; мы отныне можем быть спокойны за судьбу Эльпиды, но в Коринфе, боюсь, Никострат стал вызывать еще больше подозрений. Видишь ли, гражданину Коринфа следует жениться, - эти требования не столь строги, как в Спарте, но есть многое, чего общество не прощает. Никострат, кажется, таких вещей до сих пор не понимает или не берет в расчет.
По закону Спарты он теперь женат, хотя не является гражданином Лакедемона, - а по закону Коринфа нет, хотя он коринфский гражданин!
Твой сын, царица, действует из самых благородных побуждений; он красив, силен, отважен - очень щедро одарен богами, но ему гораздо труднее устроиться в жизни, чем многим ловкачам или бездарностям.
Я знаю, какой совет ты могла бы ему дать: отпраздновать свадьбу с Эльпидой, вернувшись в Коринф и найдя свидетелей клятвы. Но Адмета, наша спартанская покровительница, предвидела это и разгневалась, представь себе. Ты ведь знаешь, госпожа, что лаконцы очень набожны, - Адмета заявила, что ради твоего сына они и так уже нарушили обычаи предков; и что если Эльпида желает выйти замуж вторично и стать коринфской женой, спартанской женой ей уже не бывать! Спартанцы проследят за этим!
Думаю, эти законодательные прения между нашими полисами повеселили бы твоего мужа-египтянина; а уж афиняне, так те просто лопнули бы со смеху.
А как ваши дела в Египте? Как поживают Фрина и наша девочка? Я сам теперь гражданин Коринфа - мое имя пока ничем не запятнано; но я также должен обзавестись семейством, в особенности потому, что мне предстоит отстаивать перед властями твоего сына и моего друга. Если бы Фрина могла вернуться ко мне, думаю, это выручило бы нас из многих бед в дальнейшем. Молчу о том, что сам я очень скучаю - и мы оба любим вас и тревожимся!
Не нуждаетесь ли вы, не проснулись ли наши старые враги? Спрашиваю тебя без стеснения, госпожа, потому что теперь ни от чего нельзя зарекаться.
У нас с Никостратом в Коринфе неплохой дом, земля и служба. Я не предлагаю тебе вернуться домой, царица, это можешь решить только ты сама. Но если надумаешь, приезжай. Судьба слишком переменчива”.
Поликсена прочитала это письмо наедине. Пространный рассказ Мелоса чрезвычайно ее взволновал - хотя она знала, что к этому давно шло. Никострат поступал так, как и следовало от него ожидать, - и пока что ему все удавалось: могло быть гораздо хуже.
Потом, взявшись перечитывать, коринфянка обрадовалась, что Тураи не видел этого послания. Мелос, конечно, не сказал прямо… но подразумевал, что Поликсене, если она пожелает отплыть в Коринф, вероятно, придется расстаться с мужем.
Никострат не мог жить на два полиса - сможет ли она, его мать и царица, жить на две страны?..
И можно ли требовать этого от египтянина, сына пустыни? На Тураи косо смотрели и в египетском Навкратисе; а уж в Коринфе ему никогда не стать полноправным. Тураи зачахнет без своих богов, без своих мертвых.
“Но ведь у нас сын”, - подумала Поликсена. Исидор больше не нуждался в ее молоке - но уже узнавал ее, уже плакал, оставаясь без матери…
Поликсена поняла, что решение нужно принимать немедленно.
Она пошла к мужу и протянула ему письмо Мелоса.
- Прочти и скажи мне, что ты думаешь, - попросила эллинка.
Тураи взял письмо и, опустившись на стул, прочел длинный свиток шепотом. Во время этого сосредоточенное лицо египтянина не менялось; но когда Тураи вновь поднял на жену свои черные бесстрастные глаза, она поняла, что ничего объяснять не нужно.